Когда играли Баха (30.06.2022)


 

В. Сукачёв (Шпрингер)

 

I

 

Федя Землянский, молодой специалист строительного управления, разговаривал по телефону. Что-то такое у него там спрашивали, и он, видимо, должен был отвечать без проволочек и откровенно, но в отделе работали еще три человека, и Федя стеснялся.

— Да я все понял! — наконец взбеленился Федя. — Понял, говорю, но об этом не по телефону... Почему, почему... по кочану.

Любочка Никитина, инженер труда и заработной платы, с любопытством посмотрела на Землянского, усмехнулась и вышла из кабинета.

— Нет, вечером не могу, — объяснял Федя, — я занят... Пойду проверять списки избирателей. Да, общественная... А что делать? Перезвони завтра. Конечно, буду...

Наконец, Федя положил трубку на телефонный аппарат и облегченно вздохнул. Он еще раз вздохнул, неожиданно обнаружив пустой стул Любочки Никитиной.

А был хороший летний день, и ребятишки, недавно отпущенные на каникулы, с глубоким азартом гоняли во дворе футбольный мяч; их одноклассницы, сбившись в тесную стайку, что-то оживленно обсуждали, искоса поглядывая на ребят. Федя Землянский, сидевший у окна, внимательно смотрел на молодое поколение, отставшее от него по возрасту лет на семь-восемь. Ему было немного грустно и хотелось на пляж...

— Федя, ты не со следователем разговаривал? — с иронией спросила Любочка Никитина. Она остановилась у Фединого стола и требовательно смотрела на рыжую Федину макушку.

— Нет, не со следователем, — вздохнул Федя, отворачиваясь от окна и нечаянно чувствуя локтем тепло Любочкиного бедра. — Так, знакомый один.

— Знакомый?! — с ударением переспросила Никитина.

— Знакомый, — не очень уверенно подтвердил Федя.

— Молодежь, — подняла голову Лидия Ивановна, заведующая отделом, — вы мешаете работать. Поговорите как-нибудь в другой раз.

Любочка поджала губы и шумно прошла к своему столу, а Федя Землянский, подвинув стул, взялся за мышку и начал ожесточенно выгонять из небытия ровные столбцы цифр…

Когда в шесть часов вечера Федя вышел из курилки и, поправив галстук, направился к выходу, Любочка Никитина окликнула его:

— Землянский, подожди минутку... Ты далеко собрался?

— Да ты ведь знаешь, — удивился Федя, — надо списки проверить.

— А я и забыла, — скептически улыбнулась Любочка. — Ты ведь у нас активистом стал.

— Да какой там активист! — отмахнулся Федя. — Поручили, вот и все.

— Доверили, — уточнила Любочка. — А вечером куда пойдешь?

— Не знаю, — замялся Федя, с тоскою глядя на улицу, — дома ремонт затеяли. Может быть, помогать заставят.

Заста-авят, — передразнила Любочка. — Ты что, маленький, чтобы тебя заставлять? Ну, ладно... А завтра что думаешь делать? Давай после работы на пляж махнем? Нинку с Виктором позовем и закатимся…

Завтра? — Федя задумался. У него были другие планы, но дважды отказывать Любочке он не решился и потому вяло ответил: — Хорошо.

- Умница, — повеселела Любочка, — нельзя от коллектива отрываться. Счастливо! — Она легко взмахнула рукой и плавно сбежала по ступенькам.

Федя Землянский задумчиво посмотрел ей вслед, достал из внутреннего кармана список избирателей и пошел в соседний подъезд.

 

II

 

В первой квартире на звонок откликнулись сразу же: дверь открыла маленькая, простоволосая старушка, чем-то напомнившая Феде его бабку-покойницу, которую он очень любил, и сам был любим и балован ею.

Богомоловы здесь живут? — тихо и просто спросил Федя, совсем не так, как собирался спросить за минуту до этого: строго, со значением, чтобы сразу было видно — человек по делу пришел.

А как же, здеся и живут, — охотно ответила старушка, внимательно всматриваясь в Федино лицо. — Никак не разберу без очков-то, кто такой будешь? Не Павлуша?

— Нет, не Павлуша, — скромно, но решительно отказался Федя и уже более официально спросил: — Голосовать будем?

Агитатор, что ли? — удивилась старушка.

Он самый, — Федя заглянул в список. — День голосования знаете?

Да ты прошел бы, милай, — вдруг всполошилась старушка, — такое дело, а мы у порога топчемся. Проходи, проходи, в комнате и поговорим.

Я, собственно, на минуту, — на всякий случай сказал Федя. — Где голосовать, знаете?

Еще бы не знать, милай, чай не впервой. А ты вот тут присядь, а то и на диван можешь, где тебе удобнее. Сейчас чаю попьем.

Ну что вы! — вскочил, севший было Федя. — У меня двадцать квартир, и если я в каждой буду чай пить…

В каждой не в каждой, — перебила старушка, — а у меня попьешь.

Делать было нечего, и Федя вновь поместился в кресло, тоскливо сжав в руках список избирателей.

— И че вы ноне такие, — хлопотала старушка у стола, — куда торопитесь? Век, он хоть и большой, а жизнь короткая, так чего же шпынять-то ее, торопить, она и сама не застаивается.

— Вы Прасковья Ильинична Богомолова? — заглянув в список, спросил Федя.

— Она самая и есть, — согласно кивнула старушка.

— Тысяча девятьсот двадцать четвертого года рождения?

— Верно.

— Так... Еще здесь записан Григорий Федотович Богомолов и Валентина Григорьевна Ивушкина, тысяча девятьсот сорок четвертого года рождения.

— Григорий Федотович этой зимой приказал долго жить, — суховато сообщила Прасковья Ильинична. — А Валентина Григорьевна Ивушкина — наша дочка. У нас больше не живет, уехала с новым мужем на Север, строить там чего-то. Со мной теперь внучка, Инночка, проживает. Школьница, шешнадцать годков всего сполнилось. Голосуют-то с восемнадцати или по-новому теперь?

— Нет, так и голосуют, — с восемнадцати.

— А я вот помню, как мы еще при Иосифе Виссарионовиче голосовали, — вздохнула Прасковья Ильинична, — с покойником Григорием Федотовичем. В деревне мы тогда жили. Ну да, еще в деревне... Праздник-то ведь это какой был! Вставали среди ночи, чтобы первыми проголосовать. А потом песни, пляски, кто на лошадях скачет, кто...

— Может быть, вам урну домой принести? — вежливо догадался Федя.

— Это еще зачем? Я, милай, пока еще ходить в силах, — Прасковья Ильинична неожиданно обиделась. — Ты меня раньше времени с ног-то не вали. Я еще скока годков побегать собираюсь, а ты мне — голосовать дома...

В это время хлопнула входная дверь, что-то там, в прихожей, упало, и в комнату заглянула молоденькая девушка.

— Ой, бабуська, ты не одна? — удивленно уставилась она на Федю Землянского.

— Как же, буду я тут одна рассиживать, — радостно улыбнулась Прасковья Ильинична, — давай с нами чай пить.

— Сейчас, бабуська. Я только переоденусь.

— Инночка, — гордо сообщила Прасковья Ильинична. — В школе на круглые пятерки учится. Не в мать пошла, нет, ничего худого о ней не могу сказать. Она и уважительная, и хозяйка хоть куда, одних книжек прочитала — страсть…

— Бабу-уся, — быстро вошла в комнату Инна, — ты опять меня расхваливаешь?

Она села за стол, и улыбнулась Феде, и неожиданно просто спросила:

— Как вас зовут?

Он ответил, и отчего-то смутился, и, поспешно взяв стакан с чаем, принялся громко помешивать ложечкой.

— А вы сахар забыли положить, — заметила Инна и засмеялась.

— Разве? — Федя еще больше смутился и теперь уже окончательноо не отваживался поднимать глаза на внучку Прасковьи Ильиничны...

Весь вечер он не мог забыть об Инне и еще несколько дней помнил о ней, помнил ее быстрые смешливые глаза, голос ее и пышные волосы вокруг по-детски мягкого лица.

 

III

 

Прошло два года. Федор их не заметил. Они просочились как песок между пальцев на том пляже, где он впервые поцеловал Любочку Никитину. Теперь Федор сидел за столом Лидии Ивановны, вышедшей на пенсию, далеко от окна и той шумной возни, которую затевали во дворе ребятишки. Он сидел, глубоко погрузившись в бумаги, на которых бесконечными столбцами чередовались цифры, перекрученные в компьютере в проценты, а из процентов - в рубли чьих-то зарплат, месячных, квартальных и годовых премий. Цифры и проценты, Федор это чувствовал, постепенно затягивали его в свой мистический мир, совершенно не похожий на весь остальной мир, и уже временами казалось ему, что вначале была цифра, а потом — человек. И, может быть, поэтому он не услышал селектор, механическим голосом потребовавший его к начальству.

— Федор, — окликнула Люба, — тебя Грушин вызывает.

Он оторвался от бумаг, хмуро посмотрел на Любу и пошел к Грушину. Вернувшись через десять минут, Федор взялся рыться в столе, сердито выдвигая и с треском захлопывая ящики.

— В чем дело? — удивилась Люба.

— Списки, — пробурчал Федор, — где списки избирателей?

— У меня в столе, — ответила Люба, — в твоем бывшем столе.

— Найди, пожалуйста...

— Зачем?

— Надо идти к избирателям, проверять…

Люба нашла списки и протянула их Федору, с неудовольствием сказав:

— Но ты ведь уже ходил в прошлый раз?

— Грушин говорит, что Кальская ходила двадцать лет подряд, — хмуро ответил Федор, забирая список.

— А как же Нина с Виктором? — поджала губы Люба. — Они ведь будут ждать…

— Подождут и перестанут, — небрежно ответил Федор.

— В таком случае надо было не договариваться. Незачем подводить людей…

— Я что же, — напрягся голосом Федор, — по-твоему, специально напросился списки проверять?

— Мог бы отказаться, — махнула рукой Люба.

— Вот когда тебе скажут, ты и откажешься. — Федор побледнел и, торопливо вырвав папиросу из пачки, пошел в курилку.

— И откажусь! — крикнула вслед Люба, просыпав на полные щеки две злые слезинки.

 

IV

 

Раздраженный, темно думающий о своей жизни, Федор Землянский нажал кнопку электрического звонка, потом еще и еще раз. За дверью послышался шум, что-то там упало, потом щелкнул замок, и перед Федором возникла Инна. Он сразу же вспомнил и узнал ее, хотя за прошедшие годы она никогда не беспокоила его памяти, никогда не встречалась и вообще как бы не существовала в природе. Конечно, она изменилась, стала взрослее, увереннее и серьезней смотрела на него, но и каким-то образом оставалась прежней, шестнадцатилетней внучкой Прасковьи Ильиничны. «А вы сахар забыли положить», — вспомнилось Федору, и эта память неожиданной грустью отозвалась в нем.

А я вас узнала, — мягко улыбнулась Инна. — Два года назад вы приходили к нам со списком избирателей.

Я и теперь с этим же списком, — Федору было приятно, что она узнала его, запомнила с той давней поры, с тех памятных для него дней.

— Проходите, — пригласила Инна, — только у нас беспорядок: уезжаю завтра со студенческим отрядом.

— Это ничего, — перешагнул Федор порог, — это нам знакомо. Когда-то и я ездил. Почти каждое лето.

— А я вот в первый раз еду. Присаживайтесь. Чаю хотите?

— Спасибо. — Федор сел в кресло и огляделся. — А где же Прасковья Ильинична?

— Сейчас придет, — Инна села напротив и вновь улыбнулась Федору. — К соседке пошла. Может быть, музыку включить? Вы любите Баха?

Федор Баха не любил. Но он был согласен слушать кого угодно, лишь бы мерцали напротив ее спокойно-внимательные глаза, которые, казалось, так зачарованно могли смотреть только на него, Федора Землянского.

Он знал, чувствовал, что эта минута в его жизни какая-то особенная, что таких минут больше не будет, проживи он хоть тысячу лет, но чем именно особенная, в чем тут дело — понять не мог, поэтому ему было немного тревожно. Казалось, он знает Инну всегда, знает такой вот понятно-приветливой и таинственной одновременно, как понятна и таинственна для нас жизнь и смерть, небо и земля, встреча и разлука. «Почему я никогда не вспоминал о ней? — тоскливо подумал Федор. — Ни разу не вспомнил. А она была совсем рядом, в соседнем подъезде. Стоило лишь захотеть и... А они ведь приглашали меня заходить. Почему я ни разу не зашел? Просто так. Послушать Баха...»

Бах вошел в комнату, и Федор поразился его величию и гневу, который обрушился на него, может быть за то, что он не приходил раньше и не слушал великого композитора…

— Вам не скучно? — ее лицо и ее дыхание были у самой его головы.

— Н-нет, — с трудом выдавил Федор.

— А я в вас влюбилась тогда, — нахмурилась Инна. — Конечно, это было детство, но все-таки... Я часто подсматривала, как вы приходите на работу и как уходите. Вот из этого окна. Потом вы стали ходить вдвоем... Почему вы такой мрачный?

— Я? — Федор с усилием улыбнулся. — Нет... Мне хорошо у вас.

— В следующий раз вы снова придете через два года?

Федор встал и подошел к окну. Он боялся и дальше сидеть вот так, лицом к лицу с Инной, видеть ее глаза, мягко текущие на плечи волосы, слышать ее голос и дыхание, но больше всего он боялся самого себя. Боялся странного желания поднять Инну на руки, ощутить ее вес, запах, тепло...

— Когда вы вернетесь? — глухо спросил Федор.

— В сентябре, — тихо ответила Инна, и ее голос, укутанный легкой печалью, более всего взволновал Федора.

Он слышал, как подошла она и замерла у него за спиной, он чувствовал ее взгляд и дыхание и, медленно повернувшись, обнял ее за плечи, задыхаясь от ощущения ее горячего тела.

— Нет, не-ет, не-е-ет, — прошептала Инна, слабо упираясь в его грудь руками, и еще раз повторила: — Не -е-ет…

— Извините, — Федор с трудом отпустил ее и вновь отвернулся к окну, чувствуя и обиду, и боль, и грусть от невозможности еще одного прикосновения к ней. — Ради бога, извините...

— Какой вы... странный, — он почувствовал в ее голосе иронию, — делаете женщине приятное и извиняетесь.

Федор удивленно оглянулся, но Инна уже уходила от него, обиженно сутулясь узкими плечами. И был момент, когда Федору хотелось сделать три крупных шага, обнять ее за узкие обиженные плечи и никогда уже не отпускать, но он удержал себя обещанием какого-то близкого будущего, в котором, конечно же, он догонит и обнимет Инну...

Пришла Прасковья Ильинична. За два минувших года она заметно сдала и не сразу узнала Федора, затем долго сокрушалась, что дала такую промашку.

— Совсем ничё не соображаю, — жаловалась Федору Прасковья Ильинична. — Затерялись нынче очки, так я всю квартиру вверх дном подняла, а они у меня в кармане фартуха оказались. Вот и тебя не признала. Старость-то, она свое берет. Давно ли с Инкой стишки учили. Она их зубрит, зубрит и ничего не вызубрит, а я два раза послушаю и ей же подсказываю, где она спотыкнется.

Опять пили чай, и Федор с тоскою думал, что ему хорошо и покойно здесь, у этих случайных людей. Даже фарфоровые безделушки Прасковьи Ильиничны, стоявшие перед зеркалом на старинном комоде, нравились ему. Точно такие же фигурки зайцев, аистов и кукушек видел он у своей бабушки, и это сходство было дорого и приятно ему.

Наконец он попрощался, и Инна вышла проводить его. Они остановились на лестничной площадке.

— Заходите к нам в гости, — сказала Инна, внимательно всматриваясь в Федора.

— Зайду…

— А то я опять буду подсматривать за вами... Из окна.

— Обязательно зайду!

Федор волновался и не находил слов. Он понимал, что Инна признается ему в любви, и что на это признание ему надо как-то отвечать, но что-то сковывало его, он чувствовал себя неловко, словно бы затеял разговор о древних шумерах, но, как оказалось, ничего о них не знает и поддержать этот разговор не может.

— Бабушка вас тоже будет ждать. Вы ей нравитесь. — Инна улыбнулась и легонько коснулась его руки и ласково сказала: — Ну хорошо, идите. Вам ведь еще пять этажей надо обежать. Только чай больше ни у кого не пейте.

— Не буду, — Федор облегченно засмеялся.

— До свидания, — сказала она с ударением.

— До свидания...

 

V

 

Еще через два года Федор Иванович Землянский разговаривал по телефону. Он нервничал, сдерживал голос, и сотрудники отдела, чувствуя его взвинченное состояние, с особым прилежанием ушли в бумаги, мягко и бесшумно множа и вычисляя проценты на новых компьютерах. Был летний спокойный день, мимо окон пролетали голуби, пахло разогретым асфальтом и малосольной селедкой — кто-то уже сбегал в магазин,

— Я еще раз повторяю, — говорил Федор Иванович в белую трубку, — сегодня не могу… Ничего особенного не случилось, просто я не могу.

Потом он долго слушал и сердито смотрел на молоденькую девушку, усердно трудившуюся за своим столом. Девушка лишь вторую неделю работала в отделе, ничего не знала, и взгляд Землянского, обращенный на нее, воспринимала за недовольство ею, тогда как Федор Иванович совсем не замечал ее.

— Хорошо, — устало вздохнул Федор Иванович, — в магазин я зайду. А дальше как знаешь. В конце концов можешь сходить и одна, я останусь с Алешкой... Да, представь себе, мне с ним весело...

Наконец Федор Иванович закончил разговор, с чувством швырнул трубку на рычаг и глубоко вздохнул.

Обедал он в буфете, потом просматривал газеты, курил и без десяти два уже вновь сидел за своим рабочим столом. И в это время в распахнутые створки окна донеслись звуки траурного марша. Не очень слаженно, но торжественно и грустно пели трубы, ритмично и чуточку бодрее ухал ударный инструмент, и вот уже Федор Иванович отложил шариковую ручку и задумчиво откинулся на спинку кресла. «Кто-то умер, — отрешенно подумал он. — Жил, суетился, а потом взял и умер. На этом все и кончилось: ни суеты, ни очередей в магазины... Хорошо. И кто больше потерял, он, умерший, или мы, живущие, — никому не ведомо. Сейчас отвезут на кладбище, последний раз взглянут и — пухом тебе земля. Хороший пух, два метра чернозема и глины над головой. А солнце все так же будет светить, люди будут ссориться и думать о будущем отпуске, торопя время и потихоньку, но верно подвигаться к своему земному пределу. Слава богу, — думал Федор Иванович, — что хоть здесь завидовать некому: все смертны. Вот это и есть самая высокая справедливость, — усмехнулся Федор Иванович, — которую нам, увы, дает одна только смерть».

Он поднялся из-за стола и, неторопливо подойдя к окну, выглянул на улицу. У соседнего подъезда стояла грузовая машина с открытыми бортами, десятка два людей окружили ее, темно выделяясь на фоне алого сукна, которым был обтянут гроб и кузов с венками у переднего глухого борта. Еще какое-то время смотрел Федор Иванович на эту грустную картину с безучастным любопытством, а потом вдруг вздрогнул и даже откачнулся от окна. Молодая женщина в черном платье... Показалось? Он высунулся из окна, навалившись на подоконник грудью и окончательно убедился, что женщина в черном — Инна.

Через минуту Федор Иванович, не очень вежливо тесня людей, протолкался к машине.

— Инна, — тихо позвал он, испуганно косясь на гроб и неловко оттискивая в сторону мужчину в клетчатой рубашке и американских джинсах.

Инна медленно повернулась и с недоумением посмотрела на него. Волосы, когда-то свободно лившиеся на ее узкие плечи, теперь были собраны в строгую, аккуратную прическу, не молодившую ее. Несколько секунд она пристально всматривалась в Федора Ивановича, потом узнала его и удивленно спросила:

— Вы? Откуда?

— Я только что увидел... из окна, — торопливо начал объяснять Федор Иванович, но в это время мужчина в клетчатой рубашке что-то сказал Инне на ухо, она согласно кивнула и пошла, было, к машине, но, вспомнив о Федоре Ивановиче, оглянулась и одними губами прошептала:

— Извините…

— Ничего, — он бросился помогать ей забраться в машину, потом смотрел, как она и высокая сгорбленная старуха устраивались в головах покойницы, собрался было уходить, но вдруг заметил, что Инна знаком подзывает его.

— Приходите к нам, — просто сказала Инна, — на поминки. Она вас помнила и все время ждала. Приходите.

— Приду…

Машина тронулась, сопровождаемая людьми, медленно миновала двор, а затем, выехав на автостраду, резко набрала ход и очень скоро смешалась с густым автомобильным потоком.

Вечером Федор Иванович пошел в буфет и выпил водки. Ему было плохо, очень плохо, и он долго бродил по парку, угрюмо и пристально глядя перед собой. Светила луна, дул легкий прохладный ветер, а на концертной площадке играли Баха.

 

 

 

 

 



↑  51