Глиняный человек (30.04.2017)


Елена Зейферт

 

Какая польза бегуну от быстроты ног и силы лёгких, если все в испуге разбегаются от него?

 

Град сильнее дождя, но у него нет на земле друга.

 

Николай Сербский

 

Нервные окончания моих пальцев дышали комочком глины, из которого я скатал сейчас маленький шар, – кожа заметно откликалась на зов глины, не покалыванием, не раздражением, не физическими, но какими-то ментальными слоями эпидермиса. С ранних лет я мечтал о таком контакте с материалом. Я подбросил шарик на ладони...

Мастерская Эмиля была просторной, тёмной, из углов и со стен глядели пустыми глазницами бедные Йорики (Эмиль одно время бредил идеей скульптурного образа Гамлета и начал изображение с вариантов детали – черепа шута в колпаке), куртизанка Нана с наливной грудью, бронзово-смуглый Рабочий в каске до самых глаз, красавица Кармен с длинными металлическими кудрями. Их было много, и казалось, что живые они, а не я, раздавленный пережитой сегодня драмой.

Когда я зашёл в мастерскую, то едва не закричал. Обнажённый Эмиль с кустистыми волосами на груди и ногах, голая белокожая Рита… Они были скульптурны в своём завораживающем любовном ритме (он лежит на грубом дубовом столе, одна нога вальяжно согнута, она же, мой хрупкий белогривый ангел, восседает на его чреслах), как восковые механические куклы – ра-а-аз, её тело насаживается на кол его страсти, два-а-а, он отпускает её парить к небесам, ра-а-аз, два-а-а… Я тихо вышел. Впрочем, моя осторожность была излишней – она была погружена в него, он растворился в ней. Я закурил, обжигая пальцы, опаливая ресницы.

Через полчаса я вернулся к ним. Голубые глаза Риты, её испуг (“А вдруг бы он зашёл раньше?”), взгляд, метнувшийся к Эмилю. Татарские скулы Эмиля, древний прищур, доставшийся ему от какого-нибудь из прапредков, кстати, тоже охочего до русских жён. Я – третий лишний.

У Риты сегодня самолёт в полночь. Она летит в Париж, куда несколько раз в месяц сопровождает делегации или туристов: как-то и я взял турпутёвку во Францию и познакомился с милым экскурсоводом-переводчицей Ритой, хрупкокостной красавицей, пострелёнком, смешливой девочкой. Теперь это диво ускользало из моих тонких ладоней в жилистые руки моего друга.

– Ты, Витя, проводишь меня в аэропорт? – Рита робко заглянула мне в глаза и тут же отвернулась.

Я медлил с ответом, боясь, что сорвётся голос. Эмиль прямо уставился мне в лицо.

– Конечно, – глухо произнёс я, подошёл к дубовому столу и провёл ладонью по его шероховатой поверхности. Я представил грубые занозы на спине Эмиля и нервно вздрогнул.

– Ну, ребята, мне пора, – засуетилась Рита, теребя лёгкую ткань фиолетовой юбки. – Я ещё вещи не уложила, а лететь на целых шесть дней. Витька, да что с тобой? – её пухлые губы прикоснулись к моей щеке. Я отдёрнулся. – Какая оса тебя укусила?

– Всё в порядке, Рита.

– Заезжай за мной в десять. О'кей?

– Угу.

Рита подхватила свою сумочку, показавшуюся мне излишне кокетливой, и вышла из мастерской.

– Я видел тебя, Виктор, когда ты входил сюда, – честно и как-то невыразимо угрюмо сказал Эмиль. – Извини.

– Зачем тебе она? – просто спросил я.

– Зачем она тебе – лучше ты мне ответь! Она сама пришла сюда, и, хочешь верь, хочешь не верь, на ней не было нижнего белья. Запах французских духов, тонкая фиолетовая юбка, сиреневая майка. И сумочка с презервативами.

– Она любит тебя? Давно?

– Какой ты дурак! – возмутился Эмиль. – О какой любви может идти речь? Я не подпускаю к своей душе мартовских кошек.

Я ударил его по щеке. Как девчонку. Нет, как девчонка. Он отпрянул, но не закипел, взял себя в руки.

– И тебе советую не подпускать, – тягуче произнёс Эмиль. – А чтобы ты понял это раз и навсегда, я расскажу тебе, как ЭТО произошло. Тебе интересно?

– Нет.

– Но я всё равно расскажу. Она пришла ко мне сегодня в час дня…

– Замолчи!

– Она как бы шутя попросила нарисовать её голой. Я сказал, что я не художник, а скульптор. “Тем более, – ответила она. – Изваяй меня, я очень красивая”. Дальше, милый, ещё интереснее.

– Мне это неинтересно.

– Она стала задирать перед юбки. И постепенно подняла до самого пупка. Волосы на лобке у неё светлые, такой золотистый пушок…

– Заткнись!

– Сказала, что с тобой ей скучно, что ты однообразен в постели, словом, ты не художник.

– Пусть, – я обессилел от всей этой истории.

Эмиль принялся готовить для работы глину. Она была изумительно белой.

– Будешь ваять Риту? – горько усмехнулся я.

– Я ценю твой юмор, – он вытер лоб запястьем. – Я бы никогда не лёг с твоей женой, даже если бы любил её… Но Рита тебе не жена, Рита дешёвка. Ты только послушай. Она взяла…

Два часа я сидел возле него и следил за руками скульптора. Когда Эмиль открывал рот, я умолял его замолчать: “Мне и так плохо”. Он долго не унимался, но, наконец, затих, заворожённый глиной в своих руках.

– Эмиль, проводи Риту в аэропорт. Я прошу тебя.

– У меня нет времени.

– Проводи её и расскажи, что я вас с ней видел. Я прощаю и прощаюсь.

– И со мной? – в татарских глазах его засветился явственный испуг. Мне это понравилось.

– Конечно, нет, – я пододвинулся к Эмилю вплотную. – Иди, друг.

Через пятнадцать минут он ушёл, вымыв руки. Глина всё же забилась под его ногти, в поры кожи – моё сознание не оставляли библейские аллюзии. Да и разве Эмиль не Творец? За один вечер он сотворил из моей любви глиняные осколки. Как хрупка глина, из которой сотворён человек…

Шарик глины ещё раз подлетел на моей ладони и плюхнулся на пол. Я поднял его. Падение выдавило на глине кое-какие отметинки, и шар стал похож на голову – вот один глаз, а это бровь над другим, не существующим глазом, а здесь могла бы быть ушная раковина, а не её жалкий эскиз. Я принялся за работу.

Вместе с Эмилем мы учились в художественной школе. Я мечтал стать художником или скульптором, Эмиль – нет. Но, увы, мне не было дано умение творить. Художественное развитие моё остановилось на умении намалевать букет (или цветовое пятно) сирени, а в быту – склеить картонного коня или вылепить пластилиновых солдатиков братишке, виртуозно вырезать ёлочные украшения и гирлянды. Одарённый Эмиль по настоянию педагогов не оставил детское увлечение. Он окончил престижный институт с дипломом скульптора и стал затем городской знаменитостью. Отсюда и обострённый интерес женского пола к нему – известному скульптору, да ещё и такому породистому тридцатилетнему красавцу.

Как ни странно, но сегодня пальцы слушались меня превосходно. Белая глина пела под моими руками. Я вылепил человечка – пропорционально сложенного, большеглазого, прямоносого мужчину. Ростом он был сантиметров пятнадцати, не более. Белые волосы откинуты со лба. Лицо гордое, открытое. Я положил его на дубовый стол и немного полюбовался. Чего-то не хватало глиняному человечку для цельности. Я поднял с пола Ритину шпильку и сделал ему пуп.

Когда я проснулся (а заснул я, облокотившись о тот же стол), то от удивления сильно закричал. Это испугало глиняного человечка, сидящего на книге Эмиля – “Скульптура Древней Греции”. Меня же испугало и обрадовало то, что он был живой. Он закрыл руками уши (значит, они слышали!) и тихо произнёс: “Не кричи”. Я снова закричал. Он встал.

Слепленный из белой глины, человечек сейчас явно был из живой плоти – как настоящий человек, только раз в двенадцать уменьшенный. Очень красивый (что вызвало у меня чувство едва ли не отцовской гордости за своё творение), ладно сложенный, изящный. У него были белые кудри и нежная-нежная кожа.

Вероятно, его смущала нагота, он сжимался, вновь норовил присесть. Я вспомнил, что уделил особое внимание вылепливанию его половых органов, они были восхитительно рельефны. Я взял его к себе на ладонь, поднял поближе к глазам и стал внимательно рассматривать целиком. Человечек напряжённо молчал: чувство стыда исчезло перед страхом высоты. Он мучительно улыбнулся. У моего Адама были умные синие глаза, ровные зубы, благородный профиль. А фигура просто загляденье: в моём сознании в период творения, видно, витали Аполлоны из Эмильевой книги.

Я поставил его на стол и спросил: “Ты хочешь есть?” Он кивнул головой поспешно, но всё же с достоинством. Я судорожно вспоминал Свифта – из чего ел и пил Гулливер в стране великанов?

Его нужно было и одеть. Я вынул из кармана вполне чистый носовой платок. Глиняный человечек вопросительно взглянул на меня. Я взял ножницы, свернул платок вчетверо, вырезал горловину и положил одёжку возле человечка. Он тут же продел платок через голову, как хитон. Я подал ему нитку, он подпоясался. Через время он насытился крохотными кусочками колбасы, сыра и хлеба, которые я отщипнул от Эмильевых запасов. Попил соку из крышки от флакона с лекарством – он держал её двумя руками, как колодезное ведро.

– Откуда ты взялся? – начал я допрос.

– Не ты ли вылепил меня вечером?

– Но я лепил игрушку!

– Я и есть твоя игрушка, – горько сказал он. – Или нет?

– Ты живой?

– Любое настоящее произведение искусства живое.

– И статуи Эмиля живые? – удивился я.

– Не все. Шедевры – да. Но они оживают только перед Создателем, – он говорил живо, со знанием дела.

– Эмиль мне ничего не рассказывал.

– Но разве ты расскажешь ему обо мне? Ведь для него я буду лишь антропоморфным куском глины. Кто тебе поверит?

– Как тебя зовут? Меня Виктор, – совершая церемонию знакомства, я едва ли не протянул ему руку, но вовремя остановил себя.

– Тебе решать, как меня будут звать. Ты мой Создатель.

Раздался звук шагов, это, видно, возвращался Эмиль. Я снова бросил взгляд на Адама: на столе лежала изящная глиняная статуэтка в моём носовом платке. Уж не галлюцинации ли у меня на нервной почве?

Эмиль пришёл не один. С ним была Цецилия, по паспорту Ирина – актриса местного театра, милая круглоглазая девчонка лет двадцати трёх. Она явно благоволила ко мне, и Эмиль привёл её, как видно, развеять мою грусть-тоску.

Мы выпили вина из длинных фужеров на витых ножках. Затем из них же водки. Эмиль закурил трубку, ему это очень шло. Цецилия отправилась в туалетную комнату.

– Как Рита? – коротко спросил я.

– Я не провожал её. Просто позвонил и сказал, что ты её прощаешь. Она заплакала.

– От унижения, что ли?

– Наверное. Хотя, может быть, ей будет плохо без тебя. Её больше никто не любит, – Эмиль медленно закрыл свои небольшие, но бархатные, с поволокой глаза, рука с трубкой повисла в воздухе.

– Эмиль, а вот эта женщина – славная толстая Нана – не пристаёт к тебе по ночам?

Он вздрогнул, распахнул глаза. Неужели всё это – оживание произведений искусства – правда?

– Не пристаёт. Ты здесь случайно уже не заливал горе спиртом?

Вернулась Цецилия, села, пахнущая духами, рядом со мной. Рот её был накрашен свежим слоем помады, щёчки чуть подрумянены. Я обнял её – женщину, желающую мне нравиться. Эмиль пошёл искать себе ночлег в соседнюю комнату.

Мы с Цецилией пили, пили, я обнимал её, зацеловывал, называл Ритой (она поправляла – меня зовут Ирой), Маргаритой, Марго, Гретхен… Её волосы цвета пережаренного каштана проникали в моё горло, меня от них мутило, она же специально брала в рот мои довольно немытые пряди, с наслаждением обсасывала их, стонала… Я выпил так много, что Цецилия раскачивалась передо мной, хотя, быть может, так оно и было в любовном безумье, я кричал: “Я люблю тебя, Рита!”, и тут пришла Рита, из-за меня не улетевшая в Европу с туристами, а я, мокроволосый, лежу на дубовом столе, на спине занозы, и на мне нагая Цецилия, и Рита ушла, рыдая, всё в той же фиолетовой юбке… А свидетелем всего этого на краешке стола был глиняный человечек, бред моего воспалённого воображения, он со страхом и жалостью смотрел на мой жизненный бедлам, он, кажется, молился мне: “О Господи Мой, опомнись! Ведь Ты, Боже, и за меня теперь ответственен перед природой, перед совестью, перед Собою…”. В моей голове всё помутилось – люди-скульптуры, живая глина…

“Цецилия, ты слышишь, что говорит эта кукла?” – сумасшедше закричал я, подступая к любовному апогею. “Что ты, милый, о ком ты?” – она произнесла эти слова отрывисто, как дыхательную гимнастику. “Ты разве не видишь, что он живой?” – я указал пальцем на своё творение. “Нет же, это фигурка из глины”. Я ударил кулаком по Адаму. Мы втроём одновременно закричали и после недолгой борьбы затихли.

…Наутро я проснулся в своей спальне. Потянулся обнять Риту. Где же ты, моя девушка-одуванчик с маленькой грудью и маленьким сердцем? И приснится же такая катавасия про глиняного человечка! Надо бы сделать той Цецилии из театра предложение: такие сны, вероятно, не что иное, как желание отцовства.

Я с трудом встал, нашёл свой пиджак. Достал из кармана сигареты и зажигалку, бросил пиджак на кресло. Что-то ударилось о деревянный подлокотник. Я вновь схватил пиджак в руки. В другом кармане лежал изувеченный глиняный Адам – он был сломан пополам, голова сплющена. Носовой платок-хитон был весь пропитан запёкшейся кровью. Я вспомнил, что убил человека.

2002 г.

 



↑  400