Деревянные кружева (31.01.2020)


(рассказ)

 

В. Сукачёв (Шпрингер)

 

I

 

Маленькое село Ельцево было примечательно тем, что живописно вытянулось по берегу небольшой бухточки и одним своим концом упиралось в суровые приречные скалы, а другим — выходило в широкую пойму ныне окончательно захиревшей горной речушки. Приметны в Ельцево и дома, все больше из хорошего теса, но главное их отличие — во всевозможных безделушках, которые по собственной охоте мастерил Колька Вострухин. То это петушок на коньке крыши, первым встречающий раннее деревенское утро, то затейливые кружева по наличникам, а уж ставни Колька выпишет — любо-дорого посмотреть. Тут тебе белка кедровую шишку в лапах перекатывает, а там, смотришь, гроздья винограда ветви обламывают, а то и просто змейкой чередуются замысловатые узоры. В деревне давно привыкли к Колькиному мастерству и особого значения ему не придавали, так, вроде бы балуется малый, ну и пусть его. Что же касается случайного заезжего люда, то они восхищались, фотографировали и просили даже подарить какую безделушку. А нынешним летом приехали девчата-студентки клуб штукатурить и тоже мимо Колькиных кружев не прошли, почти у каждого дома охали и ахали. Самая шустрая из них, с коротенькими белыми косичками, к деду Самохвалову подступилась, просить розового петушка с крыши. Дед Самохвалов, хоть и стар и немощен, а на выдумку, известное дело, первый человек в Ельцево.

— Марья! — зашумел на весь двор. — Подавай петуха с пригона.

А Марья, сноха Самохвалова, не дошла умом до шутки и в самом деле прет из курятника живого петуха. Смеху потом было. Да ведь и Настенька, что из студентов, не растерялась, сунула деду витой шелковый шнурок и спокойно этак пояснила:

— Это я вашему петушку галстук из города привезла.

Тут и дед Самохвалов язык прикусил.

А Настенька выбежала к подругам со двора и пуще всех смехом залилась. Веселая была девчушка, скорая что на слова, что на работу. Так вот они, не успокоившись, шумной компанией к директору совхоза завалились.

Девчонок на жительство по разным квартирам определили, чтобы к деревенскому молоку, значит, поближе, да и к зелени какой с огорода. Ну, вот и случилось же так, что эта самая Настенька к Вострухиным на жительство попала. Оно бы все ничего, да домик у них что ни на есть махонький. Слепая кухня, да комнатенка в два окна. Да и мать у Кольки увечная, с войны на ноги трудно поднимается. Как похоронку на своего Семена получила, так слегла и с тех пор на ноги слабая стала. В общем, не повезло Настеньке насчет молока. Колька-то сам его выписывает, да с фермы совхозной таскает. А фермское молоко, известно, от разных коров и вкуса своего не имеет. Уж потом одумались, да ей другую квартиру подсказали, но не схотела Настенька, так и остановилась у Вострухиных.

Но уж зато огород у Вострухиных — на загляденье. Все по грядочкам определено, на аккуратные квадратики разбито, и каждый такой квадратик свою специальную табличку имеет. А на тех табличках старательным Колькиным почерком все описано: какой сорт картошки, скажем, когда посажена, как унавожена, на какую глубину и много еще всякого прописано. Тут уж Колька мастер — равняться трудно.

Настенька, как выбежала в первый день на огород, так и замерла от удивления. А потом осторожно все Колькины квадратики обошла, и все таблички внимательно прочитала. Но пуще всего ее морковка заинтересовала, которой Колька странное прозвище дал: «пузатая-ельцовская». Да и то верно, морковка эта родится у него круглой, словно редиска, и вкусом странная, горько-сладкая какая-то...

 

II

 

А сам Колька в этот день был далеко от своей деревеньки. Отправил его директор на дальний полевой стан помещение для косцов ремонтировать. Добрался он к стану на собственной моторной лодке, наладил закидушки и принялся за работу. Первым делом подгнившую балку у навеса сменил, крышу подправил и за переборку пола принялся. Плахи на земляном полу заплесневели, древесным грибком покрылись, а новые взять было неоткуда. Тогда Колька развел костер, быстренько смастерил козлы, и те плахи над огнем в течение двух часов выдерживал. К вечеру, когда солнце пошло на убыль и спала первая июньская жара, Колька уже справился со всеми делами и в задумчивости сидел у костра, положив руки и голову на высокие острые колени. Он наблюдал действие огня и хотел понять его тайну. Он хотел знать, почему на пламя можно смотреть часами и не уставать от этого, почему так много мыслей приходит у костра и такими близкими кажутся звезды. Ответа на свои вопросы Колька не нашел, а взял дощечку, нож и стал тесать. Теперь он не смотрел на огонь, но крохотные язычки пламени, извиваясь и закручиваясь, выходили из-под его ножа. Были эти язычки многоликими и яростными, но Кольке хотелось, чтобы они, как и настоящий костер, долго не отпускали взгляда, заставляли думать и видеть близкими звезды. Все это он чувствовал в себе и хотел передать дереву.

Со стана Колька уезжал поздним вечером, когда первые звезды выкатились на небо и замерцали голубоватым светом. Колька уверенно вел моторку по многочисленным протокам и с любопытством смотрел на то, как несется рядом с лодкой круглый диск луны. Однажды он резко взял влево, описал полный круг, и луна оказалась в центре этого круга. Она мягко покачивалась на волнах, равнодушная и бесстрастная к Колькиному любопытству.

— Зараза, — сказал Колька в задумчивости и покатил дальше. Настроение у него было не веселое, не мрачное, а так себе — наполовину. Осенью Колька собирался жениться, и невеста уже у него подыскалась, и нужные такому случаю действия он произвел: проводил пару раз Стешу из клуба домой, поцеловал, как водится, ну и слова там всякие. Стеша приняла его ухаживания охотно, тем более что Колька сильно не пил, за каждой юбкой не бегал и сызмальства хозяйство самостоятельно содержал. Правда, радости Колька от предстоящей семейной жизни не испытывал, но в этом случае он дальше смотрел — мать хворая, за ней уход нужен, а самому всюду поспевать тяжеловато.

Спрятав весла и замкнув в кладовке мотор, Колька присел на высоком крыльце и закурил. Он был приятно уставшим, покойным, добрым в эти минуты. В дом идти не хотелось, и он слушал магнитофонную музыку, что гремела над всем селом с летней танцевальной площадки. Когда в динамике что-то щелкало, и оглашенная музыка на мгновение прерывалась, было слышно, как у соседей в пригоне вздыхает корова, и сонно квохчут куры.

Колька покурил, зевнул, неохотно встал и медленно побрел к центру села, к тополиной роще, глянуть на танцы да Стеше объявиться.

— Во, дятел притопал, — встретили его ребята, — ты где сегодня был?

— А на стане, — лениво отвечал Колька.

— Чума, тут девок навезли, студенток.

— Теперь уже всех поразобрали, тебе не досталось...

— А может, я кому не достался? — равнодушно усмехнулся Колька и пошел ближе к танцующим.

Он заметил Стешу. Она стояла в толпе сельских девчат и ревниво посматривала в ту сторону, где бойко переговаривались и, казалось, ни на кого не обращали внимания студентки.

— Стеша, — окликнул Колька и мягко улыбнулся, сунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, — иди сюда.

Ты где пропал? — вышла из толпы Стеша и тоже улыбнулась, от чего лицо ее стало презабавно детским.

На реке был... Пошли домой?

Да ну тебя, — Стеша оглянулась на подруг и бойко зашептала: — Студентки приехали и выкамариваются, думают, лучше их нет. А мы уговорились, и ребят с ними танцевать не пускаем. Пусть их знают.

Во, отмочили, — усмехнулся Колька.

Пойдем танцевать?

Ладно.

Они вошли в круг. Колька танцы недолюбливал, танцевал тщательно, высоко поднимая ноги и выпрямившись, как столб. Стеша тянула его к себе изо всех сил, но куда там, разве осилишь. Студентки все это вмиг приметили, и понеслись смешки, подковырки, так что Колька терпел, терпел, да и вышел из себя.

— Да пропади они пропадом, танцы твои, — он отпустил Стешу, и они стояли в центре танцплощадки, мешая другим танцевать, — говорил же тебе, пошли домой, так тебя ведь и калачом не сманишь...

Они вышли на улицу, и Колька облегченно вздохнул. Он даже засмеялся тихонько, так ему легко и весело стало.

— Айда на моторке погоняем? — предложил он бесшабашно.

— Сдурел? — Стеша прибавила шагу. — В такую темень шею свернуть захотел. А на дойку мне в четыре подниматься — забыл? Тебе-то хорошо, к девяти на работу, а я к тому времени уже все руки пообломаю.

Стеша и еще что-то говорила, а у Кольки разом пропало настроение, и он не удерживал ее, когда она взялась за калитку и выжидательно приостановилась.

— Завтра придешь? — спросила Стеша.

— Не знаю, — вяло откликнулся Колька, — может, что мастерить буду, тогда не приду.

— Ну, я пошла...

— Ага...

 

III

 

Мать еще не спала. Она сидела в постели, откинувшись на высокие подушки, и что-то читала, далеко отставив книгу.

Колька присел к столу, сдвинул локтем хлебницу, и мягкая, добрая улыбка осветила его лицо.

— Не спишь, маманя? — спросил он участливо.

— Да где там, — положила книгу на колени и вздохнула мать, — на весь свой век, кажись, отоспалась. Ты давно ли приехал?

— В одиннадцать где-то. На танцы ходил.

— Ну! — улыбнулась мать, и добрые, милые морщинки сбежались к уголкам глубоко запавших глаз. — Да как же это ты догадался? Наверное, и Стешу видел?

— А то… Скачет по танцплощадке.

— Коля, я и забыла тебе сказать, — вдруг переполошилась мать, — к нам квартирантку поставили, из студентов. Вот же горе, как я запамятовала. Так тебе, видно, на сеновал перебираться надо. Ну да ничего, переспишь, ночи теплые. Маленькая такая студенточка, шустрая. Настасьей зовут. Ты бы что сготовил поужинать. Придет, небось есть захочет.

— А что сготовить?

— Картошки пожарь, что ли, да капусты соленой из погреба достань. Заодно и сам повечеряешь.

Колька достал картошку, придвинул ведро и погнал тонкую стружку, которая свисала далеко вниз и слегка пружинила. Он чистил картошку и рассказывал матери, Екатерине Павловне, весь прожитый день. И то, как он на разнарядке с Венькой Голубевым из-за сосны сцепился, и как плахи над костром додумался осмолить, и как пламя хотел на дощечку перенести.

Екатерина Павловна слушала, изредка вставляла свои замечания.

— Да он что, Венька-то, сдурел? — удивилась она. — Отец всю жизнь те сосны выращивал, а сын их сгубить решился.

— Так и я ему об этом же.

Виданное ли дело, сосны в нашем краю...

Не понимает он. Словно чурбан какой. Пока директор не запретил, все свое молол: «Мои сосны, катись подальше». Вот и попробуй с ним поговори.

Фу, досада, а не парень, — махнула рукой Екатерина Павловна, — что мастерил, покажешь?

Сейчас, — Колька охотно пошел в свою мастерскую. Вернувшись, протянул матери дощечку и тут же загремел сковородкой, застучал ящиками стола.

Екатерина Павловна долго присматривалась к работе сына, снимала и вновь надевала очки, хмурила тоненькие брови.

Плохо видеть стала, Коленька, — наконец сказала она, — никак огонь твой не разгляжу. Или не понимаю я?

Не получилось у меня, — вздохнул Колька, — тяжело это.

Стукнула калитка. В двери постучали.

— Ну, вот и Настасья пришла, — встрепенулась мать, — поди проведи, а то у нас в сенцах черт ногу сломает без света.

 

IV

 

Прошло две недели. К студентам в Ельцево попривыкли, тем более, что работали они хорошо, штукатурили умело, по всем правилам. На что девчата сельские, и те переменили свое отношение к горожанкам: завели знакомство, чуть шитье какое начнут — за советом обращаются, чтобы от моды не отстать, лицом в грязь не ударить. Уже через неделю половина сельских девчат в брючных костюмах щеголяла, но еще моднее зеленые студенческие курточки оказались. Вот как дело обернулось. А что касается парней, то те и подавно ничего против приезжих не имели, им бы и еще с десяток девчат — не отказались...

Вечером Колька сменил петушка на своей крыше. Прежний был хоть и красавец, с чудесной алой бородой и свесившимся набок гребнем, да новый еще лучше удался. Это был петух воинственной породы, у него одни шпоры чего стоили, а клюв крючком, а осанка и диковатый блеск сощуренного глаза — все в нем было на славу. Да вдобавок отступил Колька от традиции и не стал петушка к коньку приколачивать, а посадил его на вязальную спицу, и петушок теперь крутился во все стороны, словно высматривая своего заклятого врага. Была бы возможность — Колька бы всех петушков по селу сменил. Да больно много их развелось.

Справив это дело, Колька заглянул в дом и весело сказал матери:

— Маманя, а я на речку смотаюсь. Может, карасей на уху натаскаю.

Он быстро прикрепил подвесной мотор к самодельной деревянной лодочке и погнал к Дунькиной протоке, где знал верные места.

Был тихий вечер. Синий такой, с первыми паутинами и бабочками-однодневками. Зелененькие эти существа облепили лодку, садились на удилище и поплавок, мягко тыкались в лицо. Были они прохладными и легкими, и на лице после них оставалась зеленая пыльца.

Выудив с десяток карасей, Колька осторожно побросал их в ведро с водой. Он и еще хотел порыбачить, но необыкновенно густо пошел комар, и Колька поспешно дернул стартер. И сразу же обдало встречным ветром, и комары запоздало бросились в погоню.

— На-ко, выкуси, — беззлобно сказал Колька и из-за острова увидел сельские огни. Раскинулись они вдоль Амура на добрых две версты, но свой домик у самых скал Колька, наверное, и закрыв глаза, нашел бы. Шутка ли, скоро тридцать лет, как он на свете существует и все в этом доме, у этой реки.

С берега, прямо от того места, где он оставлял лодку, кто-то светил фонариком. Свет этот мешал Кольке, он слепил его, и можно было врезаться в сваи, которые остались от прежнего рыбозавода, напротив его дома.

Светила фонариком Настенька. Она сидела на берегу и высоко подняла голову, когда Колька близко подошел к ней и прикрыл ладонью отражатель.

— Ты ездил рыбачить?

Колька убрал руку с фонарика и пошел к лодке. Он почти ничего не чувствовал, а только радовался, что вечер хороший, он наловил карасей и можно будет сварить чудесную уху.

Он взял ведро с карасями, поставил его на берег, а сам присел на нос лодки.

— Ты почему меня не взял? — спросила Настенька и насмешливо добавила: — Ты Стеши боишься?

Что было ей ответить. С самого начала Колька неожиданно усвоил почти отцовский тон по отношению к Настеньке и теперь никак не мог выйти из него, и разговаривал с ней до противного нравоучительно. Колька оправдывал себя тем, что он и действительно почти на десять лет старше Настеньки, но надо было как-то иначе, а у него чуть ли не каждое слово с претензией получалось…

Не взял потому, — заговорил Колька, — что там комара много, да и дома тебя не было. А Стеши мне нечего бояться, с чего ты взяла?

Да так. Она меня глазами ест, — Настенька засмеялась, — ты разве не заметил, я с каждым днем все худею, все худею...

Надо бегать поменьше, а то ведь ты на месте и минуты усидеть не можешь.

Ему про деньги, а он про кино. — Настенька уронила голову на колени и фонариком что-то чертила на песке.

Самое смешное было в том, что почти все село относилось к Кольке так же, как он теперь к Настеньке. Он еще не помнил случая, чтобы его кто-нибудь Николаем назвал. Даже пацанва, что еще в туалет курить бегает, свободно спрашивала: «Колька, нового петушка покажешь?» И Колька показывал, лазил вместе с мальчишками на крышу, учил владеть лобзиком, держать в руках рубанок.

Домой уходить не хотелось. Вечер и в самом деле был хорош, и Колька расслабленно думал о том, что надо бы съездить в город, закупить новые стамески, присмотреть подходящие краски и попытаться осилить огонь. Чтобы деревянные язычки пламени руки обжигали, чтобы даже на расстоянии от них тепло чувствовалось. А что он в прошлый раз смастерил, так там даже и духу огневого нет. Так себе, ножом поковырял.

А Настенька все сидела в молчании, и чем-то фигурка ее маленькая на песке тревожила Кольку. То ли он побаивался за нее, то ли ее боялся — не понять. Но он искоса поглядывал на Настеньку, сбивался с мысли и потом долго припоминал, о чем же таком думал.

Вечер, — наконец сказал Колька, — хороший.

Да уж куда лучше, — улыбнулась своим мыслям Настенька и вздохнула, и белые косички дрогнули на ее плечах.

Пошли. Пора и на покой, — не совсем уверенно сказал Колька и принялся закатывать высокие болотные сапоги.

Он шел впереди и нес ведро с карасями, и они легонько плескались в ведре. Настенька светила фонариком и видела, как из-под Колькиных каблуков золотой пылью взвихривался песок, и еще она видела его прямую долговязую фигуру в коротком не по росту пиджачишке.

У самого Колькиного дома навстречу попались сельские девчата. Они плотной кучкой шли по деревянному тротуару, и за их голосами и смехом не слышно было поскрипывания старых досок. Колька и Настенька посторонились, пропуская девчат, и они весело прошли мимо, а перед ними осталась Стеша. Несколько минут они стояли в молчании, а потом Настенька ушла в дом, и там что-то загремело в сенцах, вырвался свет из открытой двери, и все стихло.

Рыбалил? — спросила Стеша и насмешливо покосилась на ведро.

По карасям прошелся, — вяло ответил Колька и тряхнул ведром.

Ночью-то?

А что, самый клев.

Прокатил бы на лодке.

Сейчас?!

Стеша задумалась на минутку, пожала круглыми плечами.

Сейчас поздно уже, поди и днем время есть?

Приходи. Я с удовольствием. Мотора мне, что ли, жалко.

— А кто знает? Может быть, и жалеешь для меня.

Колька понимал намеки Стеши и постепенно начинал сердиться. А так как он терпеть не мог каких-то там недомолвок и дипломатий, то вдруг и заговорил решительно:

— Ты, Стеша, ерундой не занимайся. Настя для меня как сестренка. Вас-то пятеро, сестер да братьев, а я один. И ты разную ерунду из головы выбрось. Нам теперь о другом надо думать, а не о ерунде какой-нибудь. Ты за меня-то пойдешь? — заключил Колька совершенно неожиданно для Стеши и тем более для себя.

Стеша в первое мгновение растерялась и испуганно смотрела на Кольку, потом опустила глаза и увидела его подвернутые сапоги, к которым прилипли рыбьи чешуйки, и теперь холодно поблескивали от луны.

Тю-ю, спятил, что ли? — наконец сказала она, чувствуя, как краска заливает лицо, и часто мигая коротенькими ресничками. — Кто же так предложение делает?

А я и делаю, кто же еще, — совершенно беспечно ответил Колька, поставил ведро на тротуар и решительно обнял притихшую Стешу. А луна мерцала и вздрагивала в ведре, на дне которого лежали золотистые караси.

 

V

 

Прошел еще месяц. На деревенских огородах поднялась зелень, вошла в силу и цвет. Воздух затуманился от этой зелени, обмяк и пьянящим дурманом плыл вечерами над селом.

После работы Колька помог матери выйти на улицу и усадил в кресло, которое специально смастерил для нее. Екатерина Павловна сильно щурилась от солнечного света и растерянно смотрела вокруг себя. Красота земли поражала ее до невозможности, и она всякий день долго привыкала к ней, тревожно перебирая длинными пальцами тесемки своей любимой цветастой кофты.

Колька суетился рядом, подкладывал щепочки под ножки шатающегося на неровностях земли кресла, поправляя подушку и мешая Екатерине Павловне сосредоточиться в себе.

— Да угомонись ты, — притворно сердилась она и смотрела на сына добрыми глубокими глазами. — Хорошо мне, ничего больше не надо.

— Пузатку хочешь? — спрашивал Колька мать, смеялся и бежал на огород, где долго выбирал самую большую морковку сорта «пузатая-ельцовская». Он тщательно обтирал ее от земли шелковистой ботвой, а потом еще и полой пиджака.

Екатерина Павловна легонько надкусывала морковь и невольно в смущении улыбалась, потому что видела себя в эти минуты босоногой деревенской девчушкой.

— Пойду, «поросят» проведаю, — ухмылялся Колька и шел на огород к квадратику с редиской.

Потом появлялась Настенька. Всякий раз она осторожненько подкрадывалась к Екатерине Павловне, розовыми от солнца ладонями прикрывала ей глаза и тоненько пищала: «Ау -у». И каждый раз Екатерина Павловна поддавалась на эту игру и встревоженно спрашивала: «Господи, кто же это пришел?»

Настенька загорела и вроде бы взрослее стала. Все черты ее лица как-то неожиданно заострились и обнаружили хорошенькое, по лукавому смышленое личико.

Она садилась на маленький стульчик рядом с Екатериной Павловной и бойко рассказывала:

— Сегодня ваша Лушка пришла, препротивная тётечка, и давай критику разводить. Мол, и стены после нас неровными стали, и потолок мы полосами намазали, и вроде бы вообще работать не умеем. Ну, мы ей и предложили показать, как надо делать. Как она раскричалась, как расшумелась: «Что вы понимаете?! Я еще в войну свое отработала!» А сама толстая, как дебаркадер.

Екатерина Павловна улыбается и припоминает, что Лукерье Савотиной и в войну неплохо жилось. Работала она на пекарне, без хлеба не сидела, а еще и сверх нормы прихватывала. Но ничего об этом Настеньке не говорила, а лишь украдкой наблюдала ее и радовалась почему-то.

А Настенька уже на огород бежала. И Екатерина Павловна видела, как сразу же подтягивался и скучнел ее сын. Он становился вялым и равнодушным, и не проходило полчаса, как уходил в свою мастерскую и начинал чем-то там стучать, греметь и, как казалось Екатерине Павловне, совершенно напрасно. Потому что за весь последний месяц не показал ей сын ни одной новой своей работы.

Екатерина Павловна не вмешивалась. Она помнила себя молодой.

 

VI

 

Настенька вошла в мастерскую, а Колька спиной к ней сидел на низеньком брезентовом стульчике. Сидел и что-то лобзиком колдовал на фанере. Настенька присела на верстак, поболтала в воздухе ногами, глянула в распахнутое окно на улицу и вздохнула.

А мы сегодня уезжаем, — сказала она и увидела, что Колькина рука на мгновение замерла, а потом опять задвигалась вместе с лобзиком, но уже как-то рывками, чересчур резко.

Нам и деньги выплатили в конторе. По двести рублей отхватили. Все девчонки удивляются — много получилось.

Теплоходом, что ли? — не оглянулся Колька и не приостановил своего занятия.

А то чем же... Ты бы мне подарил что-нибудь? Я в городе хвастаться буду. Там таких штучек и в музее не найдешь…

Зачем тебе? Будет под кроватью в общежитии валяться.

Колька оставил лобзик, выпрямился и закурил. Тоненькой струйкой выпустил он дым и впервые посмотрел на Настеньку.

— Ты подари, — рассердилась Настенька, — а я уж знаю, что мне делать.

Колька поднялся со стульчика и оказался громадным в своей крохотной мастерской. Он пошел в угол, долго перекладывал какие-то ящики и доски, сердито пнул завалявшуюся консервную банку, но, наконец, отыскал что-то и стал пристально разглядывать. Настенька заглянула через его плечо и увидела узкую дощечку, которая словно бы светилась от множества узоров и казалась совершенно воздушной. Она не вытерпела, протянула руку и коснулась Кольки, и неожиданно замерла в испуге. А Колька медленно повернул голову и с удивлением посмотрел на Настеньку, и какая-то тень мелькнула в его глазах.

Ты скоро женишься? — тихо спросила Настенька и отстранилась, попятилась назад, к верстаку.

Скоро женюсь, — сказал Колька, медленно повернулся и протянул ей дощечку.

Что это?

Кружева.

Спасибо.

На здоровье. Раньше их для полочек в передние углы делали. Образа на них ставили. А теперь образов нет — и полочки перестали делать.

Они помолчали. Колька стоял перед Настенькой, не зная, куда девать длинные руки.

Сейчас бы дождик пошел, — прошептала Настенька, с тоской глядя в окно, — я люблю в дождик на теплоходе.

Осень уже скоро, — ответил Колька и исподлобья глянул на Настеньку.

Ладно... Пойду я... Вы скоро картошку будете копать?

Недели две еще подождем.

Весело будет.

Обыкновенно. Какое веселье, работа.

Пойду...

Колька взял с верстака щепку, повертел в руках и легко переломил. Оба вздрогнули от резкого щелчка.

До свиданья, — Настенька пошла к двери.

Счастливо... Приезжай когда.

Теперь не скоро...

И Настенька ушла. Колька долго сидел в неподвижности и старался зачем-то соединить изломанную щепку. Потом он сел на брезентовый стульчик и принялся яростно пилить лобзиком. Но пламя у него не получалось. Языки огня были мертвыми, от них не было тепла, не было простора мыслям и звезды не казались близкими...

 

 

 

 



↑  25