Винтики эпохи (гл. «Броня интернационального трио») (30.06.2019)


 

Антонина Шнайдер-Стремякова

 

Броня интернационального трио

 

Личностная ценность деревенского человека определялась отношением к труду – изнуряющему и каждодневному от зари до зари. Так, казалось, жили везде: летом пахали, сеяли, копали, кололи дрова, косили сено – готовились к зиме; зимой топили печи, возились со скотиной, боролись со снегом – ждали весну.

Случались, наверное, и праздники, но Мише, что угодил родиться в 1934г, они не запомнились. В жару он носился босой по длинной и единственной улице маленькой деревеньки, которую окружала речка с кишащей в ней рыбой и леса с ягодой и грибами. Рыба и ягода спасали от голода. Из рассказов о детстве память запеленговала не сказки матери, а её страшную правду о раскулачивании и высылке родителей, отчего его маленькая ладонь сжималась, бывало, в кулачок...

Начальную грамоту Миша освоил в Абрамкинской однокомплектной школе – одна учительница на все классы, – но в четвёртом классе на школе был поставлен крест: председатель колхоза поручил 10-летнему Мише и его 11-летнему однокласснику ошкурить три машины брёвен. На другой день ныли мышцы и болели ладошки от мозолей, но к концу недели боль притерпелась, а потом и вовсе ушла.

В обед мать ставила на стол обычно чугунок с картошкой, из которого по алюминиевым чашкам раскладывала аккуратные порции. Порция Миши была всегда чуть больше, чем порции других детей. Мать ставила её уважительно, при этом влажные глаза пристально буравили его. Миша не понимал, почему: другая гордилась бы сыном, а она плакала...

В начале 1947-го с войны вернулся отец. Колхоз пахал и сеял, но хлеба досыта никто не ел. Бывало, дети начинали канючить, что хотят хлеба, и мать раздражалась:

- Ешьте картошку – вот вам и хлеб!

В холод можно отсидеться на печи, но без хлеба было стыло даже на тёплой печи. В очередной раз мать не выдержала канюченья и взбунтовалась: «Всё! Прожигать жизь в колхозе больш не будем: тут не токо дети, тут и взрослые захиреют». Отец промолчал: война, а потом Колыма (лагерь для тех, кто в войну оказался в плену и где требовалось лишь подчиняться) отучили от самостоятельности.

С двумя деревянными чемоданами семья перебралась в совхоз, что находился в пятнадцати километрах от его деревни и где труд оплачивали не палочками, а живыми деньгами. Первое время жили в землянке у одинокой бабы с большой собакой во дворе. Собака и жильцы долго привыкали друг к другу. Перед тем, как зайти в домик, хозяйка со двора (летом босоногая и простоволосая, зимой в валенках и шалью на плечах) грозным окриком у двери: «Бобик, на место!» отправляла собаку в конуру.

В средней школе совхоза Миша повторил программу четвёртого класса. Учился легко. Через год, когда он был в пятом уже классе, в селе открыли музыкальную школу, и мать начала зудеть, что «у Миши слух», что «хорошо б выучиться игре на каком-нить инструменте».

Но музыке учиться Миша не хотел – хотел быть похожим на пацанов, что курили и матерились. Звёздный трамплин к славе они видели в смерти за родину; и было у них много обожателей-подражателей, им и матери были не указ. Однако Мишиной матери, женщине твёрдого характера, державшей сына под строгим контролем, удалось-таки оторвать его от того подражательства:

- Умереть – то ж раз плюнуть. Ну, подставил ты лоб под пулю – и кому польза? Минута – и нет тя. Ни характеру не надо, ни времени. А 60-70, а то и все 80 лет служить родине – эт те не баран чихнул. Так шо, Миша, – жи-ить надо! Жи-ить и Бог велел. Детей надо ж рОстить, а то ж – где для пули лоб взять?

И Миша сдался. После прослушивания на наличие музыкального слуха его определили на фортепианное отделение, но купить инструмент было негде и не на что, так что Мишу переписали на народное отделение – баян. В музыкальной школе он и друзей обрёл: чеченку Сати с живыми, чёрными глазами и толстой чёрной косой и немца Артура, всегда готового прийти на помощь и с таким же, как у Миши, неприятием зла.

Спускались однажды с высокого берега Миша и Артур к реке. На узком мостике из длинной доски, концы которой упирались в кОзлы, прыгал подросток, пытаясь на расстоянии вытянутой руки сбросить первоклассника с гибкой доски, что пружинила и щёлкала эхом о воду. Неустойчиво балансируя, мальчик плакал: «Не надо, я боюсь», – в конце концов, не удержался и плюхнулся в воду. Несчастный захлёбывался – озорника на мостике это смешило. Увидев барахтавшегося в воде малыша, Артур рванулся вниз и выдернул его на берег. Тот дрожал, плохо понимая своё спасение.

- Чего не даёшь сдачи? – спросил Артур.

- Боюсь…

- Подойди и ударь, ну, – учись не бояться!

Не веря, что такое возможно, первоклассник переводил взгляд то на обидчика, что насмешливо раскачивался на мостике, то на Артура и Мишу. Осмелив, толкнул обидчика, но тот устоял. Толкнул во второй раз – он бултыхнулся, но прихватил с собой и мальчика.

- А я плавать умею! – крикнул он, гребя к берегу.

Миша вытащил мальчика – Артур догнал озорника и, держа его за ухо, крикнул:

- А если б он утонул?!

- «Если б»... Не утонул же! Пусти! Бо-ольно!

- А ему не больно? Ему ещё и страшно!

Артур подвёл его к мальчику, что выжимал верхнюю одежду, и приказал:.

- Ударь его, ну-у!.. Не бойся – мы вступимся, если что.

Мальчик колебался – видимо, его никогда не били, но закрыл глаза и замахнулся... Обидчик поймал и больно сжал ему руку; тогда мальчик начал царапаться свободной рукой, пока тот не отпустил руку. Заполучив свободу, он принялся размахивать и царапаться теперь уже двумя руками – так в отчаянном стремлении жить размахивает раненая птица.

«Отцепи-ись!» – крикнул подросток, оттолкнув малыша. Он упал, вскочил, снова кинулся на обидчика, дотянулся до головы, вцепился в волосы, и тот закричал от боли.

- Хватит! – остановил его Артур. – Вот так и действуй, и никогда не бойся.

- Ещё раз сунешься – глаза выцарапаю, – пообещал мальчик.

- А ты си-ильный! – удивился тот.

- Запомни: издевательства рождают силу. Злую силу! Нельзя издеваться над человеком! Тем более, если он слабее, – сказал ему на прощание Артур. Горькая истина этих слов была Мише знакома.

***

Отца Сати, профессионального военного, определили на работу в милицию, мать – воспитательницей в детский сад, так что их чеченская семья значилась по тем временам в деревенской элите.

После войны, в 1945г, вернуться в свои дома чеченцам не разрешили, и для семьи стал неожиданностью приказ на перевод отца начальником отряда в колонию строгого режима. Отказаться он не имел права, и женщины остались в совхозе вдвоём. После уроков Сати помогала матери отбрасывать снег от саманного домика и носить воду, вечером разводили огонь и готовили похлёбку. После ужина дочь садилась за учебники. Конца учебного года ждали, надеясь на лучшее. В начале летних каникул мать уехала к отцу, чтобы в городе, где Сати предстояло начинать 7-й класс, подготовить квартиру к новому учебному году.

***

В жаркий послеобеденный май на саманной улице, где жили чеченцы, остановилась полуторка. Сати следила за ней, козырьком ладошки прикрыв глаза. Из кузова выпрыгнуло двое военных, из кабины в белом халате вышла врач.

- Здравствуй. Тебя как зовут? – спросила женщина.

- Сати.

- Родители – в городе?

- А вы откуда знаете?

- Сорока на хвосте принесла, – ответила после недолгого молчания женщина. – Из родных есть кто поблизости?

- Тётя, мамина сестра.

- Отведи меня к ней – поговорить надо.

Они зашли в прохладу саманного домика. Красивая хозяйка, чьи выразительные глаза выдавали сходство с Сати, подавала на стол молодому мужчине, что держал на коленях девочку лет трёх-четырёх.

Гостья поздоровалась и сказала, что надо поговорить.

- Поговорить?.. О чём? – удивилась тётя.

- Не «о чём», а «о ком» – о сестре.

- Сестре?.. А что – случилось что? – насторожилась хозяйка.

- Вы когда в последний раз виделись?

Дверь открылась, и к дверному косяку прислонился военный в фуражке, галифе, сапогах и в перетянутой широким ремнём гимнастёрке. Мужчина за столом перестал жевать, в глазах тёти отразился сгусток нервов.

- Что... с сестрой? – повторила она.

- Вы не ответили, когда в последний раз её видели.

- В день, когда мама уехала к папе, – подсказала Сати: тётя, казалось, потеряла дар речи.

- За это время были какие-нибудь известия?

- Письмо было, – отвечала Сати вместо тёти.

- О чём она писала?

- Что приедет с папой за вещами и мы уедем в город.

- Где это письмо?

- За зеркалом. Сейчас принесу, – и Сати буквально выпрыгнула из избушки.

Военный и гостья поспешили за нею. Сати открыла дверь и – остолбенела: на табуретах в двух гробах лежали отец и мать в искусственных цветах.

«Ма-а-па-а», – прошептала она и рухнула наземь. Женщина вынула из белого халата пузырёк и поднесла его к носу Сати. Она задвигала головой, открыла глаза и молча поднялась. Врач пыталась помочь. Сати брезгливо отмахнулась и подошла к гробам, фотографируя, казалось, глазами...

Чёрная коса матери окантовывала разглаженное от припухлости лицо. Иссиня-бледное, опухшее, оно было лицом измученной девочки, которая не понимала, за что её мучают... На лбу – огромный синяк... Под глазами – синие круги... На отце, строгом, красивом, сухощавом, каким он и был, – следов насилия не было. Его чёрные волосы были аккуратно зачёсаны назад.

Звенящую тишину хотелось разорвать криком: «Мама, папа, расскажи-ите!..» Но мёртвым не ведома боль живой души, и дочерний крик застрял в груди. Вбежала тётя… застонала «ой», побледнела и повисла на Сати, что, казалось, превратилась в монумент.

По центральной усадьбе и первому отделению, что разделялись трассой, разлеталась печальная весть – к саманкам чеченцев стекались мавзолейно. Похоронами руководили люди в погонах, они и письмо унесли. По их версии, убийцы выследили супругов по дороге в совхоз. Мужа, якобы, застрелили за придирчивость к заключённым, а жена пострадала, как свидетель. Не было б её – живой бы осталась, а так – настрадалась, бедная: сердце не выдержало – разорвалось. Людям в шинелях Сати не верила: неполные три месяца были слишком малым сроком для ненависти с таким финалом. Чеченцы шушукались: «Человек чести, он горой стоял за справедливость. Не поладил с начальством – вот и убрали».

О существовании психолога в те времена не знали, а Сати он был нужен: ей шёл четырнадцатый год – возраст, уже не детский, но ещё и не юношеский. После похорон Сати затаилась. Через неделю тётя постучалась к ней – никто не открывал. Опасаясь за жизнь своей семьи и жизнь Сати, тётя не знала, где и у кого просить помощи. Сати не выходила на улицу, не ходила в школу. Что с нею, никто не знал.

Первым забил тревогу директор музыкальной школы – Иван Владимирович. Обеспокоенный пропуском занятий в конце учебного года, он решил вызвать в кабинет тётю вместе с племянницей. Тётя пришла одна. Узнав о происходящем, директор вызвал Артура и Мишу. На стуки Сати не реагировала. Чтобы проникнуть в домик, Артур предложил выставить из оконной рамы стекло.

Исхудавшая Сати лежала в беспамятстве. Пока Миша хлопотал о подводе, чтобы отвезти Сати в больницу, Иван Владимирович и Артур вынесли её во двор на тулуп. Тётя принесла кипятка. От нескольких глотков, что влили ей насильно, Сати, казалось, задохнулась и на минуту открыла глаза. Три недели, что пролежала она в больнице, Артур и Миша навещали её, чередуясь.

В конце учебного года за свидетельствами по общеобразовательной и музыкальной школе тётя пошла вместе с Сати. После приветствия и дежурного вопроса о здоровье Иван Владимирович заговорил о безжалостных уроках жизни: одних она ломает, других закаляет, но озлобляться, замыкаться и терять веру в людей нельзя.

- Люди не все подонки. Тебя, Сати, любят одноклассники, учителя, тётя.

Никому не веря и воспринимая всех враждебно, Сати молчала, но молчать детской психике не свойственно, и первое, что выкрикнула её израненная душа, было:

- Иван Владимирович, за-а что-о? За что?.. Почему?.. Тё-ётя!

- Не знаю, родная, – бросилась к ней тётя. – Для меня это такой же удар. Зачем отгораживаешься? Зачем заживо себя хоронишь? От этого только хуже тебе, мне и всем, кто тебя любит. Тебе жить теперь и за себя, и за папу с мамой! Доверься мне!

- Тётя-я! Тётя-я! – рыдала Сати.

- Поплачь, родная, это лучше, чем молчать.

Смешивая чеченские и русские слова, они одновременно и говорили, и плакали. Директор не выдержал – вышел из-за стола, обхватил их со спины экскаваторным ковшом, и обессиленные от слёз женщины приглушили плач.

- Тётя, я… – от слёзного удушья губы Сати вновь искривились, – прости.

- Тих-тих-тих, – по-отцовски прижал её директор. – Вам надо друг друга поддерживать. Тёте тоже нелегко.

- Не верю, что больше их нет, – прижалась к нему Сати.

- Они есть. И будут. В твоей и нашей памяти, – провёл он по её волосам. – А пока… надо учиться.

Глянув на него красными от слёз глазами, она кивнула.

- Вот и славно. Жизнь продолжается.

Жила теперь Сати в семье тёти, но по музыке занималась в домике родителей – там, где стояло фортепиано.

***

Прошло время – боль утраты притупилась.

Школьное обучение – музыкальное и общеобразовательное – подходило к концу. Надо было приобретать профессии, но право выбирать вуз было только у Миши – русского. И он выбрал Московскую военную академию. Круг выбора Артура по причине национальности был сужен до четырёх: педагогический, нефтяной, аграрный, горный. В краевом центре он выбрал аграрный институт; Сати – музыкальное училище.

И музыкальное трио Миша-Сати-Артур распалось: Миша уехал в Москву, Сати и Артур – в краевой центр.

Артуру и раньше приходилось слышать, что «немец – это приговор», но дыхание этого приговора он ощутил только сейчас. Глянув в его документы, комендант аграрного общежития сощурился и, не скрывая неприязни, изрёк: «Койко-мест для немца у меня нет». Музыкальное училище, в которое поступала Сати, тоже не располагало общежитиями. Неприятность, однако, не скукожила их – на «нет» и суда нет. В домах, что располагались недалеко друг от друга, «койко-места» отыскались им в частном секторе на окраине города.

По утрам Сати и высокий, спортивный, чем-то похожий на отца Артур спешили на подготовительные лекции и экзамены, а перед сном выходили, чтобы побродить по пустынным улицам. Они знали друг друга с детства, но сильнее этих знаний было ощущение внутренней близости. В один из прогулочных вечеров они впервые поцеловались. И добро во вселенной удвоилось: хотелось тише говорить, без конца улыбаться, дарить всем радость. Мир расцвёл в красках и предстал более совершенным: предупредительным, любящим, нежным, справедливым. Впереди сияла звезда радужного счастья и любви – броня, что защищает от любых невзгод.

Решив, что не будут больше расставаться, Сати перебралась к хозяевам, у которых комнату снимал Артур. По утрам ели бутерброды, пили чай, а после занятий на маленькой плитке в углу веранды готовили суп с лапшой либо крупой. После сдачи экзаменов планировали сыграть в деревне свадьбу и законодательно оформить свои отношения.

Воскресное июльское утро предвещало тихий безветренный день. За окном щебетали птицы, солнце отпечатывалось на стене узорами тюлевых занавесок. Сати и Артур высыпались – хозяева ушли на базар.

Артур проснулся первым. Начистил картофель и принялся готовить завтрак. Сквозь прикрытые ресницы Сати любовалась им с постели. Не вытерпела, вскочила и от избытка чувств обняла его со спины. Помешивая в кастрюле суп, Артур улыбнулся, отложил ложку, и они поцеловались. В реальность их вернули одиночные хлопки: через стекло веранды было видно, как с соседней улицы бежали с ружьями солдаты.

- Это что – учения? – выбежала на крыльцо Сати.

Устремляясь к дощатому забору их дома, бежавший прокричал кому-то в пол-оборота по-чеченски:

- Это дом богатых – берём!

Расслышав чеченскую речь, Сати спросила по-чеченски:

- А кого «берём»? Дома только мы, квартиранты.

Чеченка, откуда? – и удивлённый солдат опустил ружьё.

- Хозяйка, неси продукты! – подоспел второй. – Скорей!

Сати хотела ответить, что они не богаты продуктами, но в это время из-за угла раздался выстрел, и солдатик, что опустил ружьё от вопроса Сати, повис на дощатом заборе. Его всклокоченная голова с пробивающимися усиками была обращена к ней, открытые глаза выражали недоумение и боль.

Сати закричала от ужаса и страха. Увидев застрявшую на заборе голову, Артур начал затаскивать в дом Сати, что из лёгкой и воздушной сделалась тяжёлой и неподвижной. Хотелось поднять, унести её, но левую лопатку пронзила жгучая боль, однако, падая, он успел подумать, как бы не ушибить Сати. Она очнулась, потянулась к нему: «Что это было?..», но безвольно вытянутая вдоль тела рука не отреагировала.

- Артур! Родной! Арту-ур!..

С плоской окраины, где они жили, крики «ура» перемещались к высотному центру. Наконец, всё стихло. Подоспевшие хозяева сняли с забора солдатика и попытались привести в чувство Артура. Им это не удалось, и хозяйка бросилась к калитке, вспомнив о «скорой помощи» на противоположной стороне улицы.

Врачи констатировали смерть.

Газеты молчали – очевидцы боялись говорить. Происшествие, неожиданное, непонятное и жестокое, выбивалось из общего ритма жизни. В 1954 году недовольства в стране выявлялись в зародыше и пресекались на корню – восстания были невозможным чрезвычайным происшествием. Информация о трагедии распространялась кулуарно – судачили, озираясь по сторонам. Слухи ходили самые разные, но сосед хозяйки, очевидец и рабочий завода, рассказал, что местные рабочие завода не поладили с чеченцами стройбата, тоже рабочими завода, которые, якобы, возмущались, что их плохо кормят. Местные прорвались к «дармоедам», казармам чеченцев, и устроили в них погром. В ответ на это группа чеченцев прорвалась на окраину города и устроила погромы там. Пострадали безвинные люди, в числе которых оказался и Артур.

***

Хозяева позвонили в совхоз, и за телом Артура приехали родители. Хоронили его всем миром – чеченцы, немцы, русские. Сходились на том, что Артур стал жертвой искусственно взращенной неприязни к «дармоедам-чужакам» – чеченцам из стройбата.

Любовь, забота и внимание Артура были для Сати гарантом счастливой, наполненной смыслом жизни. По утрам в переполненных автобусах от его дыхания исчезали неудобства, грубости, давки. Эйфория взаимной страсти покрывала дымкой тумана мучительные воспоминания о смерти родителей, но эта эйфория – броня, что укрывала от невзгод, исчезла в одночасье, как и родители. Нелепо лишившись любви Артура, Сати в очередной раз переживала стресс.

***

К этому времени приехал на каникулы русоголовый Миша – надёжный друг детства, с которым не виделись около года. Он вытянулся и встрече с отчим домом радовался, как радуется глотку воды жаждущий. Сати нуждалась в поддержке, и приезд Миши оказался, как нельзя кстати. Могилу Артура и её родителей они посещали, как правило, вместе. Однажды Сати, думая о чём-то своём, тихо призналась:

- Мы любили друг друга. Собирались пожениться.

- Для меня это было очевидно…

- Миш, за что жизнь так неласкова ко мне?

- Ко мне она тоже неласкова.

- Чем – неласкова? У тебя родители живы.

- Слава Богу, живы. А клеймо «потомок кулака»? А безотцовщина детства? А голод?

- Но я, Миш, на всём свете осталась одна, – проникновенно пожаловалась она.

- Сати, ты не замечала… меня... моих чувств, а я… я тоже тебя люблю. И домой рвался... тебя хотел увидеть.

- Меня-я?.. Любишь?..

- Тебя, Сати. И женился бы хоть сегодня.

- Женился бы... – усмехнулась она. – Ты хоть знаешь, что такое любовь? Я, Миш, … беременна.

Он остановился и, будто впервые увидел, прошёлся по ней глазами. Сати была такой, как и раньше, – может, даже чуть лучше. Протянул руку обнять – она отстранилась.

- Миша, у меня перед глазами постоянно Артур, здоровый, живой, красивый, любимый, – замолчала и спрятала глаза в носовой платок. – Наша любовь была короткой, но в ней было столько тепла, столько гармонии! – закончила она со слезами в голосе. – Вот он помешивает в кастрюле суп… вот мы, радостные и счастливые, спешим, держась за руки, к автобусу… впервые целуемся...

Он слушал, а перед глазами, как в немом кино, мелькали картинки… Хотел обрадовать, что ради неё прошёл отбор, что его преследовали её волосы, поворот головы, глаза... что мечтал о встрече…

- Знаешь, Сати, а ведь Артур жив. Молчаливый и незримый, он по-прежнему стоит между тобой и мной, но… моё предложение о замужестве остаётся в силе.

- Спасибо, Миша, но не могу я, – и решительно, будто пряталась, ускорила шаг. Ему о многом хотелось ей сказать, но они шли молча, боясь оскорбить память, боясь выглядеть наигранно и неестественно. У домика тёти остановились.

- Не обижайся, Сати. Можно, я буду приходить – на правах друга?

Она молча кивнула, толкнула дверь мазанки и скрылась.

***

«Да, жизнь в полоску. Сейчас она чёрная», – подумал он, сорвал травинку и зашагал, руками разрезая воздух. После столицы в глаза острее бросалось запустение. Всё располагало к воспоминаниям: поля, взгорки, школа, река. Навсегда ушло то, что было дорого, – детское братство. Он сел на старый велосипед и вырулил на дорогу в Абрамкино, где родился, где ошкуривал с одноклассником брёвна, где бегал босой по улице, где с бабушкой выискивал в снегу колоски. С обилием жёлтого песка, посёлок ветшал. Ветшала и процветавшая когда-то ферма. Река обмелела. Избушки, казалось, спали. Редкие встречные радостно узнавали, но жаловались, что деревня пустеет: люди умирают, новые не приезжают.

Вечерело. Он отправился к бабе Дусе, бывшей соседке. Она полезла в погреб, достала кусок сала и за считанные минуты приготовила деревенскую яичницу с луком и укропом. Поставила на стол бутылочку с самогоном и уселась рядом.

- Увидела тебя, Мишутка, и жить захотелось. Я, вроде, как помолодела – вернулась в годы, когда ты маленький был. Вишь, Бог обделил меня, мужа не дал, – суетилась, жалуясь, баба Дуся. – Вы были моей семьёй, да поразъехались, и осталась я одна. Редко кто заходит, не нужна стала. Люди уезжают в большой свет – деревня пустеет. Оставайся с ночевой, сынок, – предложила под конец она, – или невеста ждёт?..

- Нет, баб Дусь, не ждёт. Но я люблю её. С детства люблю.

- Любишь?.. Може, расскажешь, Мишенька?.. – загорелась баба Дуся. – Поделишься, сердце облегчишь.

И Миша рассказал о неразлучной тройке, о трагедии в семье Сати, о том, что за год жизни в Москве ни одна девчонка не легла ему на душу, что из двух парней она выбрала другого, но он нелепо погиб, и Сати осталась беременной.

Слушала баба Дуся вначале весело, затем загрустила, а вскоре и вовсе глаза спрятала. Миша замолчал. Ходики беспристрастно оттикивали в тишине жизнь, её непредсказуемость. Баба Дуся вздохнула, поднялась, обняла гостя, потрепала его по спине.

- Девчонку жалко: в пути, что называется «жизнь», ей выпало много в самом начале, а сколь ещё выпадет – у-у-у?!.. Не обижай её. Всё у тебя наладится. Не горюй, Мишутка.

В совхоз вернулся он поздно, но велосипедный след оставил. Они не думали, что в одиночку им будет плохо и что со смертью одного умрёт и частичка другого.

***

«Не успел, много чего ты, друг, не успел...» – вздохнул Миша и зашёл в домик. Мать не спала – ждала. Передав ей привет от бабы Дуси, он выпил молока и лёг.

- Сынок, што тя мучат? Я ж вижу… – присела на постель мать. – Не знашь, куда себя девать…

- Мам, я устал.

- Ты весь месяц будешь такой?

- Какой «такой»?

- Неприкаянный.

- Я переживаю – за Артура и Сати...

- Сдружились... изго-ои, – засмеялась она, – потомок «кулака», депортированный немец и депортированная чеченка.

- Мам, а что если я женюсь на Сати?

- «Женюсь…» – усмехнулась она. – А ты её любишь?

- Люблю. С детства. И на всю жизнь. Но она выбрала Артура.

- О-ой, сыно-ок, я те счастья хочу! – выдохнула она. – Боюсь, ошибёсся.

- Да она за меня и не пойдет, – вздохнул он.

- Тю-ю, чего это?

Миша пожал плечами, нащупал в темноте её руку, погладил и прошептал:

- Давай завтра поговорим, а сейчас спать, а то отца разбудим.

- Скирдовал весь день – устал. Захрапел, как токо голова коснулась подушки.

Мать поцеловала сына, укрыла, как укрывала в детстве, пожелала спокойной ночи и ушла. После таких минут нежности и любви, что были гарантом надёжного тыла, никакая беда казалась не страшна – всего этого Сати была лишена.

Наутро, за завтраком, Миша заговорил с отцом о женитьбе.

- Женитьба не чох, – заметил отец сурово.

- Мне скоро уезжать – времени мало: впереди новый семестр.

- А кто невеста?

- Сати.

- Сати-и? Она, Миша, девушка неплохая, но – не ровня нам.

- «Не ро-овня» – почему? Мы росли вместе.

- Веры разной.

- Пап, ну, какая вера? Вы же не верите в Бога.

- Нас отучили верить, но Бог жил и живёт в нас. Понимаешь – в нас... Може, я не так сказал, но она не наша – понимаешь?

- Пап, ты меня удивил. Как это – «не наша»?

- Не «наша», не русская.

- Ну и что? Мне другой не надо. Она добрая и порядочная. Сватовство у чеченцев – дело чисто мужское, женщины в это не вмешиваются. Схожу к директору музыкальной школы. Он хорошо знает Сати, попрошу его подключиться. Вечером, после работы, пойдёшь с ним?

- Чтобы идти, надо быть уверенным. Я не уверен.

Мать с отцом отговаривали сына – он стоял на своём: его счастье возможно только с Сати, и родители сдались.

***

День выдался суматошным.

Решение бывшего ученика не удивило Ивана Владимировича. Зная настрой Сати, Миша просил не уходить, пока тётя на правах родителей не даст согласия на свадьбу.

- Не волнуйся, Миша, сделаю всё, что можно, – обнадёжил директор, и Миша на велосипеде заколесил в районный центр за кольцами.

Иван Владимирович не предполагал, что сватовство окажется таким непредсказуемым. Тётя стояла бронёй: «Нельзя племяннице замуж, и всё тут». На просьбу объяснить причину ответ звучал, словно забивали гвозди, – однообразно монотонно: нельзя, и всё тут! Директор начинал и так и эдак, раскрывал перспективы: знакомы-де с детства, оба увлечены музыкой, жених в курсе трагедии семьи. Ничто не срабатывало – нельзя, и дело с концом! К двенадцати ночи устали и сваты, и хозяева. Директор выкладывал один довод убедительнее другого – тётя не сдавалась.

Сати в соседней комнате сидела молча, как того требовал обычай. Сваты собрались было уже уходить ни с чем, как в комнату вышла Сати. Все застыли – то был вызов законам сватовства. В тишине, что продолжалось, казалось, целую вечность, она тихо произнесла:

- Тётя, Миша меня не обидит. Я согласна.

Тётя закрыла лицо и затряслась в рыданиях.

- Не плакать – радоваться надо, – поднялся из-за стола дядя, подошёл к племяннице жены и обнял её, – молодец, Сати! Правильно. Жених хоть и не наш, но он любит тебя. И это важнее всего!

- Может, оно так и лучше… – выговорила сквозь слёзы тётя и обняла племянницу.

- Скажи сы-ыну, – хмурясь, повернулся к отцу Миши Иван Владимирович, – что я в ответе за их счастье. Чтоб не взду-умал обижать жену.

На подготовку свадебного торжества ушла неделя. После скромной свадьбы молодые уехали в Москву – до начала занятий надо было успеть найти квартиру и решить вопрос с переводом Сати в музучилище Москвы.

Сати не испытывала тех чувств, которые испытывала к Артуру, но душа обретала покой – муж относился к ней, будто ждал своего ребёнка, и эта нежность наполняла особым смыслом её тело, мозг, душу. По воскресеньям Миша разгружал вагоны; Сати зарабатывала тем, что помогала двум старушкам по дому. Скромное их существование поддерживали также редкие переводы от родителей Миши.

Сати родила сына, назвали его Русланом. На вопросительные взгляды муж обнимал и целовал жену, и душа её наполнялась чувством благодарности. В такие минуты ей казалось, что, если случится с ним несчастье, её сердце разорвётся, как когда-то разорвалось сердце её измученной матери.

- Не знала я, Миша, что бывает выстраданная любовь. Не думала, что так полюблю тебя, – призналась как-то она. – С Артуром была страсть, с тобой всё глубже. Твоя любовь родила мою, и чья сильнее, не знаю, но абсолютно уверена, что это на всю жизнь.

- Моя любовь длиннее, и тоже на всю жизнь.

Это была своеобразная, их личная клятва. Больше о любви они не говорили, но она присутствовала во взглядах, словах, делах и поступках.

За пять лет учёбы в столичном городе у них родились Муса и Камилла, названные в честь трагически погибших бабушки и дедушки. Детей отводили в садик либо оставляли на соседей по коммунальной квартире, иногда Сати брала их с собой на занятия и репетиции, но о том, чтобы бросить учёбу, не было и речи.

Материально жили трудно, но её виртуозное владение инструментом вскоре заметили, и она начала получать приглашение выступать на концертах, что было для семьи дополнительным заработком. В начале шестидесятых после получения дипломов их распределили на работу в Грозный – столицу автономной Чеченской республики.

***

Все последующие тридцать лет были годами тихой гавани – работали и воспитывали детей: Руслана, что выбрал профессию пианиста и был копией Артура; дочь Камиллу, тоже пианистку; 18-летнего сына Мусу, что был похож на отца и готовился, как и он, стать военным. 50-летний Михаил Александрович дослужился до полковника; Сати преподавала в музучилище и временами выступала с концертами – сольными либо в качестве концертмейстера. Семьи Руслана и Камиллы жили в Подмосковье.

Приезд в 1984 году детей и внуков (у Руслана было уже два сына, у Камиллы – один) совпал с приездом в Грозный делегации из Лаоса. Сати и Миша, что жили от детей на расстоянии и редко видели внуков, были по-настоящему счастливы, когда за городом на скромной даче за общим столом собралась вся большая в десять человек семья – продолжение их жизни. Пели, шутили – казалось, всегда так жили. Бывало, речь заходила о жизни родителей в Сибири, и тогда молодым казалось, что это истории из старинной печальной книги, – времени, что разительно отличалось от времени, в котором жили они. В одно из воскресений Михаил Александрович предложил ознакомить внуков со столицей – городом Грозным. Гуляния, концерты, зажигательные лезгинки, фотографирование с лаосцами – головы кружились от счастья и восторга. Военные веселились наравне с гражданскими – ничто не предвещало беды.

Лаосцы уехали в Лаос, семьи Руслана и Камиллы – в Подмосковье, а Михаил Александрович, Сати и Муса остались в солнечном Грозном, в котором через год началось такое, чего нельзя было ни предположить, ни предугадать.

Начавшаяся в стране перестройка всколыхнула идею о независимости Чеченской республики, привела к войне, следствием которой стала неприязнь к людям славянской внешности, набиравшей пока ещё только обороты. Всё это вынуждало подумать о спокойствии Сати и сохранении жизни Мусы, славянской копии Михаила Александровича. К моменту, когда война достигла своего апогея, он успел вывезти семью в Подмосковье, но сам, как опытный военный, должен был вернуться в Грозный, чтобы противостоять армии Джохара Дудаева.

***

В одном из налётов русской авиации русский полковник Михаил Александрович был смертельно ранен: бомбы и пули не спрашивают, кто ты, чей ты и какой, – свой ли, чужой ли, нейтральный...

Берлин, 2015

 

 

 

 

 



↑  60