Бумеранги (гл. «Противостояние» - т. 1, ч. 1) (30.06.2019)


 

Иван Антони

 

Василя понесло. Видимо, нечистая сила принялась исподволь управлять его мыслями и действиями, и он творил одну глупость за другой.

— На колени, сволочь! Я сказал, на колени!

Вообразив себя патриотом и борцом за торжество правды и справедливости, Василь стал активно содействовать свершению законного возмездия над родным братом. «Сколько можно терпеть вопиющую несправедливость? — с горечью спрашивал он себя. — Николай — преступник! Он предал Родину, сдавшись в плен немцам и опозорив тем героическую фамилию Гнеденко! Почему он гуляет на свободе!? Место предателя в тюрьме! За гнусную измену Родине он должен пожизненно нести соответствующее преступлению наказание! И как патриот Родины я добьюсь торжества справедливости!»

Николай продолжал сидеть на табурете, будто не слышал приказания Василя стать на колени. «Ну, погань фашистска! - ещё больше разъярился Василь. — Сейчас ты у меня будешь крутиться, как уж на сковородке! Я заставлю тебя подчиниться герою фронта! Ты получишь по заслугам, подлый предатель!»

Дрожа от захлестнувшей его ненависти, Василь сорвал с гвоздя висевший на стене дробовик, взвёл оба курка разом и поднёс отливающую воронёной сталью двустволку ко лбу старшего брата. Липкая тягучая слюна медленно стекала по гладко выбритому подбородку, враждебно выставленному вперёд, и капала на белую рубаху, выстиранную и тщательно выглаженную супругой ко дню Первомая. Бычьи глаза хозяина дома налились кровью и горели лютой ненавистью ...

А начиналось всё мирно. Встретившись на демонстрации солидарности трудящихся всего мира, ежегодно проводимой в селе партийной организацией колхоза, братья договорились встретиться вечером за столом в доме Василя. Предполагалось выпить по стаканчику-другому прозрачной, как слеза, жгучей самогонки, искусно изготовленной Галей, и за приятным занятием и душевными разговорами поправить вконец запутавшиеся и зашедшие в тупик отношения.

Разговор, однако, сразу не задался. Василь неожиданно быстро захмелел, что было несвойственно любителю компанейской выпивки. Несмотря на то, что чествовался светлый праздник Первомая, он вдруг завёл разговор о тяжёлых испытаниях, выпавших на долю многострадального советского народа в годы Великой Отечественной Войны, двенадцать лет назад победоносно завершившейся разгромом немецкого фашизма, злейшего врага всех времён и народов. А когда младший брат в воспоминаниях дошёл до сдачи Николая в плен фашистам,, продолжать разговор в мирном русле стало ему невмоготу. Коварный первач, выпитый «за встречу», «за здравие присутствующих, «за тех, кого сегодня нет с нами» и, само собой разумеется, «за солидарность с трудящимися всего мира», развязал Василю язык, и, как это бывало уже не раз при встречах братьев за накрытым столом, его понесло по старой накатанной дорожке.

Распалившись по поводу факта предательства старшего брата, опозорившего фамилию Гнеденко, Василь стал демонстрировать непримиримое и даже откровенно враждебное отношение к Николаю. От захлестнувшей ненависти к брату жилистые руки его тряслись мелкой дрожью, и изо рта летели брызги слюны. Презрительно глядя на ненавистного предателя, Василь в который уже раз упрекал Николая в том, что из-за него, подлюки, выродка и фашистской гниды на всю родню Гнеденко легло грязное пятно предательства Родины. Что будь он, Василь, на его месте, он бы давно уже пустил себе пулю в лоб, чтобы чёрной предательской кровью смыть подлую измену любимой Родине и прекратить позорить отцовскую фамилию, коль не хватило мужества сделать это тогда, когда он трусливо предпочёл позорный фашистский плен героической гибели бойца Красной Армии.

Николаю нечего было сказать в оправдание. Потупив взор, он молчаливо выслушивал хлёсткие обвинения брата. Действительно, он сдался в плен фашистам, даже не попытавшись оказать сопротивление. Действительно, он не пустил пулю в лоб, как это сделал бы, наверное, Василь, окажись он на его месте. Но ведь так, как поступил он, поступили сотни красноармейцев, оказавшихся в плотном окружении врага под прямым прицелом танковых орудий и автоматов мотопехоты! Неужели же все они подлюки, выродки и гниды, как выразился по отношению к нему младший брат?

Случай сдачи в плен в жизни Николая был единственным и, должно быть, поэтому врезался в память настолько прочно, что при необходимости он мог бы детально рассказать, что происходило после сдачи бойцов в плен. Но сам момент пленения он не смог бы передать, ведь окружение и захват в плен произошли настолько неожиданно и быстро, что вначале показались ему не реальностью, а неким глупым розыгрышем. «Как это могло произойти? — размышлял он шагая в колонне, конвоируемой немецкими солдатами. — Ведь только что все шли по лесной просеке, перебрасывались солёными солдатскими шуточками, говорили о выходе к линии фронта, судя по звукам канонады находившейся рядом, и мечтали о предстоящем привале и отдыхе. И вдруг — стоп! Окружены!?» Это выглядело настолько неправдоподобно, что красноармейцы, замыкавшие колонну, поначалу решили, что поступила команда приставить ногу, чтобы командиры собрались, ещё раз обсудили обстановку и уточнили маршрут выхода к линии фронта.

Мысли с лихорадочной быстротой возникали и исчезали в голове Николая. Только что присвоенное, но ещё не подписанное всеми командирами звание младшего офицера Красной Армии обязывало его предпринять решительные действия по организации прорыва из окружения и выводу бойцов на соединение с частями Красной Армии. Но было очевидно, что любые действия в реальной обстановке заведомо приведут к гибели всего личного состава. Всё закончится тем, что они просто пополнят список жертв войны, в предисловии к которому будут начертаны гордые слова: «Вечная слава мужественным сынам Родины, сложившим головы, но не сдавшимся в плен немецко-фашистским оккупантам!» Да, вечная слава! И только.

Но было и другое решение выхода из создавшейся ситуации. Оно постепенно набирало силу, пробивая себе дорогу среди патриотических лозунгов о вечной славе и бессмертии героически павших бойцов. Решение было простое - сложить оружие и сдаться в плен немцам. В этом случае не погибнешь в лучах славы, зато сохранишь на какое-то время жизнь, а там что-нибудь можно будет придумать, чтобы освободиться из плена.

Однако сдаться в плен означало не только завершение военной карьеры офицера Гнеденко, даже если ему удастся после побега вернуться в строй. Плен — это позорное пятно в биографии советского человека! Плен может стать источником бед и тяжёлых испытаний в течение всей жизни! Как офицер Красной Армии, Николай это прекрасно знал. Недаром во избежание проблем, связанных с пленом, красноармейцам в случае безвыходного положения настоятельно рекомендовалось пустить пулю в лоб, но не сдаваться врагу живым! Таким образом, Николаю, попавшему в окружение, предстояло сделать выбор: или сдаться в плен, и тогда, может быть, он вернётся домой, или не сдаваться в плен, и тогда его ожидает геройская гибель. Третьего решения не было.

Он вспомнил отпуск, проведённый недавно на родине, лица родителей, младшего брата Василя, односельчан и, конечно, подруги Ганны. Неужели, находясь в отпуске, он видел их в последний раз и больше никогда не увидит? Если подчиниться приказу «Живым не сдаваться!», всё именно так и будет. Но во имя чего он должен погибнуть? Кому нужна смерть бойца, попавшего в окружение, если вырваться из окружения нет возможности? Глупо по-бараньи тупо следовать приказу, изданному кем-то без учёта конкретной ситуации! Неужели бойцам на войне обязательно надо погибнуть!?

Злоба на всех и вся охватили Николая. Окружение и плен безжалостно разрушили планы создания счастливой семьи. Но больнее всего было осознавать, что он, молодой здоровый мужик, он не может ничего предпринять, чтобы избежать плена! «Значит, либо вечная слава, если не сдаться в плен, — вернулся он к главному вопросу, — либо жизнь с позорной пометкой в документах «был в плену», если решусь сдаться в плен». Позор, в случае сдачи в плен, тяготил. Но и лишаться жизни непонятно для чего, следуя приказу «Не сдаваться в плен!» он не мог признать разумным решением, и поэтому вернулся к размышлениям над последствиями плена. «А если мне удастся обмануть охранников и убежать, вернуться в строй и продолжить войну с немцами? Тогда я смогу смыть позорное пятно плена из моей биографии! И отношение ко мне сразу изменится! Может быть, мне даже удастся стать героем Родины!» Умозрительная возможность заключение о возможности побега плена и перспективы, открывающиеся после этого перед ним, вселили в него надежду, и будущая жизнь перестала казаться безнадёжно мрачной. «Выходит, благоразумнее всё же сдаться в плен», — пришёл он к окончательному заключению.

Но снова возникли сомнения: побег он сможет осуществить только после того, как сдастся в плен. «А что, если не удастся сдаться в плен? Может, меня расстреляют и оставят на лесной поляне?» Здоровый и сильный, Николай в этот момент ощущал себя слабым и беспомощным. Ощущение бессилия и беспомощности вызвали бурю злобы на весь белый свет, как будто кто-то был виновен в том, что с ним случилось.. Так, наверное, чувствует себя птица, летавшая, куда ей заблагорассудится, но неожиданно оказавшаяся в силках, искусно расставленных опытным птицеловом. Запуталась бедняга в нитях, не зная, как вырваться на волю, бьётся, выпучив глаза и бессмысленно хлопая крыльями, а в голове ничего, кроме парализующего страха смерти нет, ни малейших мыслей, как ей отыскать выход, чтобы снова обрести свободу.

В ответ на приказ немецкого офицера сложить оружие и сдаться в плен, из глубины сбившихся в неуправляемую толпу красноармейцев глухо отозвались три или четыре хлопка — это несколько офицеров пустили себе пули в лоб. Остальные бойцы стыдливо опустили головы, но следовать примеру командиров, не решились, предпочтя скорой смерти немецкий плен. Однако гибель командиров произвела на них тяжёлое впечатление: они впервые увидели, как легко можно уйти из жизни, если решился на смерть.

После пистолетных выстрелов среди бойцов возникла короткая заминка: все стали растерянно вертеть головами, как бы спрашивая друг у друга: «А нам что делать? Тоже пустить пулю в лоб, или как?» Ответа на вопрос не последовало, но за недолгое время разброда стало ясно: никто из бойцов не хочет умирать. Никто не хочет лежать остывающим трупом на Богом забытой лесной поляне, в то время как живых бойцов уповедут под конвоем, и, может быть, им когда-нибудь удастся вырваться из плена и вернуться на родину в свои семьи; у пленного всегда есть шанс выжить. В этот роковой момент каждый красноармеец мотивировал решение остаться в живых по-своему, но все они были убеждены в том, что ни им, ни их Родине их бессмысленная смерть не нужна. Остаться живым надо хотя бы уже для того, чтобы вернуться в семьи, ожидающие их возвращения с войны! Значит, смерть — не лучший выход из созданной недальновидным командованием ситуации, приведшей бойцов к плену.

Красноармейцы вначале робко, по одному, а затем суетливо, скопом стали бросать на землю оружие. Бросил винтовку и Николай Гнеденко. Подняв руки вверх, он предпочёл позорный немецкий плен геройской гибели бойца Красной Армии . Так он, Гнеденко принял судьбоносное для него решение, «добровольно» став военнопленным. С этого момента выполнение немецких команд стало для него такой же обязанностью, какой прежде было выполнение приказов командиров Красной Армии. Сдавшись в плен, он дал согласие на унижения и издевательствами не только немецких офицеров, но и конвоиров и охранников. Но согласился он на этот шаг не только ради спасения своей жизни, а чтобы когда-нибудь, дождавшись удобного момента, совершить побег из плена и продолжить войну с захватчиками в рядах Красной Армии. То, что в плену он долго не задержится, Николай ничуть не сомневался, так как совершить побег ему не представлялось делом сложным. Для этого требовались только сноровка и удача, чем он, и в этом не было сомнения, конечно, обладал. Мало ли в его жизни было случаев, когда приходилось уносить ноги? И это всегда удавалось! Удастся и на этот раз!

Но четыре долгих года пришлось ему жить в чужой стране, прежде чем он снова увидел Родину. Увидел, но встреча с ней оказалась не такой, какой представлялось в фантазиях и виделось во снах. Трижды в течение четырех лет он убегал, но добраться до родины ему не удалось. Не простым оказался побег из плена, и неблизкой была дорога на родину; слишком далеко отодвинулась линия фронта от Германии. Спецодежда лагерного образца, в которой он попытался совершить первый побег, и одежда обходчика, похищенная им у неизвестного железнодорожного рабочего при повторной попытке, а также неправильно произносимые слова на чужом языке, вызывали подозрение у случайно видевших его людей. Кто-то из них доносил о нём соответствующим службам безопасности, ибо таковы требованиям военного времени. Беглеца ловили, в назидание другим военнопленным наказывали и бросали в карцер. Спустя время, согласно инструкции содержания в карцере, его выводили и водворяли в ненавистный барак для продолжения однообразно серой жизни заключённого: ранний подъём, скорое умывание, безвкусная бурда вместо супа, построение на плацу для переклички и отправка в рабочей колонне на работу. Отправка «на доблестный труд во имя Германии» осуществлялась под звуки бравурного марша, выдуваемого из медных труб музыкантами, такими же узниками, как и те, для кого эти марши предназначались. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», — сказано в Евангелии, и пленные зарабатывали свой хлеб насущный изнурительным трудом на различных объектах третьего рейха. Бесплатно никого в концлагереях не кормили.

Перед самим собой Николай не лукавил: ни в тот судьбоносный час, когда он сдался в плен, ни в фашистских, а затем и советских концлагерях, ни живя в родном селе, куда вернулся, незаслуженно отсидев четыре дополнительных года на Севере, у него не возникало свести счёты с жизнью. Впрочем, для этого у него не хватило бы мужества. Вопреки всем злоключениям и суровым испытаниям, выпавшим на его долю, Николай не переставал любить жизнь, удивляясь её крутым поворотам, а то и невообразимо диким вывертам с непрогнозируемым завершением. Расставаться с жизнью он не хотел, и приходилось сносить и унижения, когда каждый, кому не лень, просто так, походя, или целенаправленно с презрением бросал в лицо оскорбительные слова «предатель Родины». Но Николай был уверен, что травля когда-нибудь прекратится, и жизнь снова станет светлой и радостной, какой она была в годы детства под крышей отцовского дома, согретая материнской любовью и семейным уютом. А как иначе? Для чего тогда жить? Чтобы пожизненно терпеть травлю?

Он вздрогнул, выведенный из воспоминаний истеричным выкриком Василя.

— На колени!

На лице Николая, как в зеркале, отразились неприятие, сожаление и прикипевшая со времени возвращения в село печаль. Не поднимая глаз на брата, он покорно сполз с заскрипевшего под ним табурета, опустился на колени и, удобнее расположившись в новой вынужденной позе, вздохнул, склонив голову. Теперь следовало ждать, когда спадёт гнев, вспыхнувший в младшем брате. «Ладно, — отрешённо подумал он, — ради спокойствия Ганны стерплю дурацкое представление. Не впервой Василь дур`ит, придумывая всё более изощрённые издевательства. Должно, получает удовольствие, унижая меня. Нет, братец! Ты не меня унижаешь, ты показываешь свою глупость! Но сегодня у тебя, друг любезный, последний концерт! В последний раз я согласился быть партнёром в глупой постановке. В следующий раз поищи для этого кого-нибудь другого, а моей ноги в твоём доме не будет! Противно смотреть на кривляния идиота и слушать глупые высказывания! Честно говоря, уже сегодня не надо было приходить в гости, да Ганна настояла. Тешит себя надеждой, что сможет установить мир меж братьями, а в то время как Василь делает всё, чтобы довести ссоры до кровной вражды. Ну да Бог с ним, пусть потешается, коли не может жить без самоутверждения». Николай знал: удовлетворив болезненное тщеславие, брат успокоится, и гнев пройдёт сам собой, будто его не было.

Тупо уставившись на стоявшего перед ним на коленях Николая, Василь скрипел зубами. Будучи очевидно униженным, старший брат не казался ему сломленным. Это обстоятельство раздражало и распаляло злость Василю хотелось, чтобы старший брат ползал в ногах и умолял его о помиловании, как должно поступать подлому предателю Родины, каких Василь много раз видел в кинофильмах о войне. Но Николай не ползал перед ним и не умолял о помиловании! Да, он подчинился, стал перед ним на колени. Но он не выглядел при этом сломленным и жалким! А Василю хотелось уничтожающим напором переломить гордыню брата, вынудить его выполнять всё, что прикажет младший брат, герой фронта, награждённый медалями за боевые заслуги перед Отечеством! Но Николай не ломался, не ползал в ногах. Неподчинение брата вывело, в конце концов, Василя из себя, и он решился на исключительный по силе воздействия поступок:

— От имени трудового народа, от имени родной коммунистической партии и матери-земли, что не может боле тебя, подлый предатель, носить на себе, приговариваю тебя, Микола Гнеденко, лютой смерти: расстрелу перед всей роднёй!

За время, пока Василь выносил смертный приговор, на лице Николая не дрогнул ни один мускул. Он не воспринимал слова младшего брата всерьёз, отнеся происходящее к очередной глупой фантазии. «Пусть выговорится пустобрех самолюбивый, — размышлял он во время чтения «приговора». — Выговорится, собьёт зуд самолюбования собой и успокоится. Потерплю в последний раз его выходки. Но мне и впрямь пора прекращать глупости, простительные разве что детям, но не взрослым людям. Ганна, на что уж терпеливая женщина, но и она сказала, что Василь прикидывается то без памяти пьяным, то нервно расстроенным, чтобы родные и близкие каждый раз возились с ним, уговаривали и успокаивали».

Охрим и Павлуша, сыновья Василя, подглядывали в щель между дверью и дверным косяком из смежной комнаты, и с присущим детям нетерпением ждали, чем закончится далеко зашедший разговор отца с дядей Николаем. Заявление отца, что он застрелит дядю Колю, разделило их мнения:

— Выстрелит, сейчас батька выстрелит, - прошептал веснушчатый круглолицый Павлуша, младший сын Василя, мальчик лет четырёх. - Я правду говорю, Охрим!

— Не, не выстрелит, — шёпотом возразил ему Охрим, бледный длинноносый мальчик девяти лет со следами перенесённой оспы на лице. — Напугает только и всё.

— Выстрелит, выстрелит! Вот увидишь, Охрим! Раз батька сказал, что выстрелит, то он выстрелит! Батька держит слово!

— Не вы …

Дробовик дрогнул и с оглушительным грохотом выплюнул содержимое патронов из обоих стволов разом. И тотчас из-за приоткрытой в смежную комнату двери раздался торжествующий крик маленького Павлуши:

— Выстрелил! Выстрелил! Я же говорил, что батька выстрелит? Говорил! Батька держит слово!

Николай медленно поднял голову. Лицо его было белым, как мел, а широко раскрытые глаза смотрели на мир недоумённо, глуповато и растерянно. Скользнув по лицу Василя, стоявшего над ним с дробовиком в руках, взгляд его остановился, на струйках порохового дымка, выходившего из стволов. Сообразив, наконец, что в доме произошло, но так до конца так и не поверив реальность происшедшего, он плавно, как в замедленном кино, стащил с головы фуражку, и, уставившись на её верх, курившийся кисловатым пороховым дымком, принялся старательно сметать его ладонью, как сметают пыль с залежавшихся вещей. Затем автоматически, будто находясь под действием гипнозаом, повернул голову назад и уставился на стену, на которой темнело пятно впившейся в побелку дроби. Несмотря на ненависть к старшему брату, и находясь в сильном нервном возбуждении, Василь в последний момент всё же приподнял стволы охотничьего ружья, и заряд прошёл поверх головы Николая, глубоко впившись в стену кухни. «Доброе ружьишко у брата, кучно бьёт», — промелькнула в гудевшей от грохота выстрела голове Николая не ко времени пришедшая мысль о качестве ружья, из которого выстрелил Василь. Внезапно в глазах у него потемнело, к горлу подкатила тошнота, стены хаты покачнулись и поплыли куда-то вбок. Николай, широко раскрыв рот, будто ему не хватало воздуха, и стал жадно ловить его, шлёпая бескровными губами.

— Люба, — как бы воскрешая в памяти нечто весьма важное, потонувшее в глубинах памяти, произнёс он хрипло.

Из проёма в смежную комнату выглянула девочка лет пяти, дочь Николая. Вслед за девочкой показалась голова его жены Ганны. Увидев стоявшего на коленях Николая, обе бросились к нему.

— Папа, папа! — пронзительно визжала девочка, обхватив тонкими ручками шею отца и выпучив в страхе василькового цвета глаза.

Вслед за дочерью к Николаю подбежала Ганна и, дрожа всем телом, подхватила его под руки. Ласково воркуя, она стала поднимать его с полу, пыталась поставить на ноги:

— Пойдём, пойдём домой, моё сердечко. Вставай! Ну, вставай же … Боже мой! Какой ты тяжёлый, Микола! Ну, вставай! Пошли домой! Пошли…

Приковыляла толстобрюхая Галя, жена Василя, бледная с трясущимися руками:

— Ты что, с ума сошёл? Ты ж брата мог убить! Что, хотел Любку сиротой оставить?

Охваченный ненавистью к Николаю, Василь в запале совсем забыл про Любу! Он был крестным отцом девочки и любил её, как дочь, потому что в его семье было два сына, а дочери не было. Галина же пребывала в том возрасте, когда появление на свет ещё одного ребёнка было сомнительно.

Не чувствуя под собой отказавшихся подчиняться ног, Николай тяжело сопел, с усилием поднимаясь с колен. Когда, наконец, ему удалось подняться и утвердиться на ногах, он некоторое время постоял посреди хаты, как бы додумывая некую важную, ускользавшую от него мысль, а потом медленно, не сказав ни слова, двинулся к двери. Осторожно прижимая к себе правой рукой дрожавшую, как осиновый лист, Ганну, в ладони другой руки он сжимал ручку беспрестанно шмыгавшей носом дочери. Втроём, держась друг за друга, они подошли к порогу. Ганна толкнула дверь, и та, жалобно заскрипев несмазанными петлицами, отворилась, пропустив во двор семью Николая.

Гости ушли, и в доме воцарилась гнетущая тишина. Только негромкое всхлипывание хозяйки дома нарушало её. Галя скулила, словно побитая собака:

— Боже мой! Боже мой! Что ж ты делаешь в родной хате?

Не поняв, что в семье произошла трагедия, Павлуша со светящимися от восторга глазами выбежал на середину комнаты и завопил:

— Выстрелил! Выстрелил! Я же говорил, что отец выстрелит!

После оглушительно прогремевшего выстрела он чувствовал себя на седьмом небе от счастья! Отец в его глазах стал настоящим героем, победив в споре дядю Колю, самого сильного мужчину в селе! Мальчик ликовал: теперь отец самый сильный в селе!

Охрим, скептически глянув на младшего брата, легонько шлёпнул его по затылку, оборвав неуместное ликование мальца. Не ожидавший подзатыльника от брата, с которым только что заговорщически шептался за дверью, Павлуша удивлённо вытаращил на Охрима наивные голубые глазки, не поняв, за что тот его шлёпнул. Расценив, однако, подзатыльник, как оскорбление, он плаксиво искривил рот, взвыл во всю мощь маленьких лёгких, и бросился к матери, жалуясь на брата и размазывая по лицу слёзы.

— Что ж ты, Василь, натворил? — продолжала причитать Галина, хлопая себя пухлыми ладонями по бёдрам. — Разве ж так можно? В родного брата выстрелил!

— А что он, гад ползучий, по земле ещё ходит? Смерть ему, как предателю! Не имею на то приказа, а то расстрелял бы на месте! Позорит род наш, паскуда!

— Он же брат твой единственный! Другого у тебя нет! Такое сотворить! Такое сотворить! Боже мой, что люди скажут!?

— Замолчи! Замолчи сейчас же!

И видя, что Галина не унимается, Василь, разозлившись на глупость, сотворённую им в собственном доме, и на не прекращающую ныть супругу, наотмашь ударил её ладонью по лицу:

— Ты ещё будешь предателя защищать! Смерть им всем! Только смерть собачьим детям!

Налив полный стакан самогона, Василь залпом осушил его, крякнул и сурово сузив налитые кровью глаза, стал играть желваками. Постояв у стола, он сложил жилистые руки на груди и, по-хозяйски твёрдо переставляя ноги, стал прохаживаться по комнате, размышляя о стычке с братом. «Не будешь ты, Никола, жить в нашем селе! Нет тебе места рядом с героем фронта! Не допущу чернения честного имени патриота Родины!» Он с любовью оглядел пиджак, висевший на плечиках, и погладил медали, закреплённые модным косым рядком, ощутив ладонями приятный металлический холодок. «Я тебе, сукин сын, не позволю позорить имя героя Отечества!»

 

 

 

 



↑  98