Глаза «тётю Галю» (31.01.2018)


Антонина Шнайдер-Стремякова

 

«Cниг выпав до морозив – озимь уродЫцця!» – скандировали на днях дети, разделяя радость взрослых. Радовался и Иван: осенне-полевые работы подошли к концу, и субботний день, мягкий и свежий, можно было провести с семьёй.

Сейчас он управлялся со скотиной, а Мария возилась у русской печи на кухне. Годовалый сынишка в опрокинутом табурете топтался, ворковал и слюнявил деревянную ножку, пятеро старших досыпали в смежной комнате. Выкатанное на листах тесто ждало своей очереди. Прозрачно-кровавый жар печи начинал темнеть, как темнеет в кузнечном горле металл. Пока подходили калачи, Мария приложила ребёнка к груди. Он уснул, она отнесла его в горницу на супружескую постель, вернулась, разгребла жар к стенкам печи, задвинула внутрь разбухшие на капустных листах калачи, к зеву печи приставила заслонку и опустилась на табурет.

Мысли всё утро вертелись вокруг больной сестры, что жила в соседней деревне, отчего на душе, несмотря на солнечный день, было неспокойно и тревожно.

В фуфайке и кирзовых сапогах вошёл Иван с вёдрами, поставил их у двери на скамью, накрыл фанерой и, снимая видавшую виды фуфайку, заговорил на винегрете, каким разговаривали на селе.

- Сплять ще? БудЫть вжэ пора. Дэнь сёдни, як по заказу. Позавтракають, а пОтим в снижки поиграють, на санОчках покатаюцця.

- УпрАвывся? – засветилась Мария.

Он обнял её, поцеловал и направился к горнице.

Дети просыпАлись шумно и весело. Этот момент Мария с Иваном любили больше всего. Младшие спали по двое, и теперь рассказывали то грустно, то забавно и весело, какой сон видели, как толкали-щекотали один другого, как тянули на себя одеяло – с вечера спать не давали.

Иван занялся детьми – Мария приборкой постелей. К спинкам железных кроватей привязала белые занавески с прошвой и кружевными зубчиками, распушила в матрацах солому, в ширину кровати сложила лоскутные одеяла, накрыла их подзором, совместив его с рисунком боковой занавески. Кровати с прошвами и кружевом смотрелись из-под розовых покрывал, как платье красавицы с кружевными оборками. На подушки набросила тюлевые накидки, и невзрачная комната превратилась в подобие царского терема.

Зимой дети играли на укутанном ряднами полу. Падать и ложиться на кровать, главное украшение крестьянской избы, было опасно: увесистый подзатыльник запоминался, как в мороз примагниченный к железу язык. Если кто нечаянно задевал и оставлял на кровати вмятину, он тут же выправлял её с виноватым видом.

Мария выставила на стол сковороду с жареной картошкой. Каждый ел со своего конца, торопился – могло и не хватить. Со скоростью, как из дырявого сосуда убывает вода, убывало и содержимое сковороды.

После завтрака малыши резвились во дворе с отцом, а 11-летняя Ксюша помогала матери наводить субботний лоск – вытирала пыль, подбеливала, мыла, скребла.

- Давно я у Галю ны була, – не выдержала Мария. – Зъиздыть бы надо, провИдать, дак батька одного з вамы ны оставышь...

- Давай, я на лыжах сбИгаю.

- То ж ны блызько! Восимь, а, можэ, и уси дэвьять киломэтрив.

- И що? Я у класси швыдче всих бигаю.

- Ото-о!.. А заблУдышься?

- А дэ блудыть-то? Дорога пряма – ижжай да ижжай.

- Ни-и, зимой – одной? А як шойсь случиться?

Романтика одиночного путешествия казалась заманчивее муторной домашней работы, и Ксюша заканючила, прося её отпустить. Мария не выдержала – набросила на плечи шаль и вышла к Ивану посовещаться.

Кликнули Оксанку – «для разговору». Она заверила, что дорогу знает, что за два, самое большее, три часа доберётся до «тётю Галю», субботу переночует, а в воскресенье отправится назад – к вечеру будет дома.

Уверенность дочери передалась родителям. Они одели её, застегнули на валенках лыжные ремни, и она выкатила со двора под завистливые взгляды малышей.

Без лыжни скользилось трудно – день, однако, казался счастливым и удачливым. Солнце слепило, отражаясь зеркальным зайчиком на снежном насте, – Ксюша щурилась и весело напевала: «Капитан, капитан, подтянитесь».

У тёти отнимались ноги – она целыми днями сидела у плиты. При виде гостей дужки её чёрных бровей взлетали, и лицо оживало: глаза начинали излучать свет, уголки губ расползались нарождающимся месяцем. Лучики её глаз притягивали магнитом, и Ксюша часто рисовала их – без лица. Просто так. Когда взрослые начинали безрадостные разговоры о болячках или бедах, тёплые лучики в глазах тёти прятались, уголки губ опускались, и лицо погружалось в печаль – жаловаться она не любила.

К дому Ксюша подкатила уже длинной тенью. Сняла лыжи, взглянула на тёмные окна, представила улыбку тёти: «Ксаночка! Яка вжэ больша! Умнычка и помощнычка, мабудь?» О школьных делах расспросит – можно будет похвастать. Гордость за племянницу тётя никогда не скрывала – радовалась громко и искренне.

От предвкушения похвалы Ксюша расцветилась.

Мёртвые окна не реагировали, а сени, всегда закрытые, были почему-то открыты. Ксюша вошла, обнаружила настежь открытую дверь в комнату и насторожилась: зимой и – открытые двери?.. А если в доме воры и тётю убили? Постояла в сенцах и тихо вернулась во двор. Присмотрелась... На снегу только её следы – значит, никого больше не было. Интересно, а где МыкОла? Где дядько СашкО?

Замужние дочери жили недалеко, и Ксюша нацелилась к старшей Ульяне, что жила через дорогу. Сомнения, однако, не отпускали, и она вернулась в дом.

Большая кухня казалась нежилой. Два ведра с водой затянулись ледяной коркой.

Всё было так, как весной, когда отец выпросил в совхозе телегу и они наведались к тёте всей семьей. У двери под грязной пёстрой тряпкой висела замусоленная одежда, в левом углу стоял прямоугольный стол, в правом – железная кровать с тёмно-серым байковым одеялом и несколькими подушками в грязных наволочках. На них кто-то лежал, даже вмятины остались. Два маленьких голых окна, что выходили во двор, освещали комнату тусклым, безжизненным светом. Одно крыло двустворчатой двери спальни было прикрыто… из другого, открытого, просматривался угол стола и часть неприбранной тёти Галиной кровати. Разглядеть в сумерках, лежал кто на ней или нет, было сложно.

Ксюша стояла в нерешительности – шагнуть в спальню не хватало смелости. Закрыла дверь, тихо вышла в сени и заглянула в кладовую. У стены стоял ларь. В одной его половине возвышалась горка муки, в другой – зерно. Ксюша робко вернулась в избу. От звука, похожего на стон, заглянула в спальню натянутой струной. Из-под одеяла смотрели глаза – глаза «тётю Галю»!.. В них, прежде таких небезразличных и живых, стоял страх.

Глаза тётю Галю – Hlasa tjotju Halju

- Тётю Га-а-лю? – выдохнула Ксюша. – Вы-ы? Одна-а? А двэри чого открыты? А Мыкола дэ? А дядько Сашко?

Чёрные зрачки тёти миллиметр за миллиметром изучали и сравнивали… узнавали курносый нос, бусинки глаз, пухлые губы, чуть выпуклый лоб, шелковистый русый волос.

- Кса-аночка? Ты? – ожили бесцветные губы.

- Тё-ё-тю Га-а-лю! Вы чого? Мэнэ ны прызналы?

- Мини хо-олодно, – губы её задрожали, глаза затянулись туманной влагой.

Оксана поняла, что пришла вовремя, – взрослая и сильная, она не даст тёте замёрзнуть. Сорвала со стены старую одежду, накинула её поверх одеяла, аккуратно подоткнула, укрыла голову.

- Тётю Галю, я щас, топлыво пошукаю, – и вышла.

Из сарая доносилось слабое, жалобное мычание Чернушки. Ксюша заглянула в сарай, встретилась с голодными, угрюмо-печальными глазами. «Пить хочет», – сообразила она, нашла пустое ведро и поспешила к колодцу-журавлю. Пока Чернушка утоляла жажду, выискивала, чем обогреть дом. Дров не нашла, но рядом с сеном чернела куча сухой полыни.

- Тётю Галю, – забежала она в комнату, – можно полынём протопыть?

- Можно, доню. Тильки, пОкы ще ны зОвсим тЭмно, дай сина корови, да и почистыть у нэй трэба.

Ксюша спешила – темнело быстро. Подперла толстым дрыном дверь сарая, занесла в остывший дом три охапки тёмной полыни и щёлкнула включателем.

- Щас грубку затоплю. Шойсь зварыть надо – вас накормыть, да и сама проголодалась. А картопля дэ?

- У подполи, доню, – донёсся слабый голос, – у подполи.

Из небольшого погребка Ксюша достала картошки, зажгла плиту.

- Ксаночка, мож, каралычки зробышь?

Она впервые самостоятельно месила тесто. Нашла сковороду, выложила на неё стряпню. От запахов, дыма и треска огня оживала изба. Тётя попросила убрать лишние одеяла, помочь подняться, и племянница подставила ей два табурета. С трудом перемещаясь, больная добралась до плиты. Полынь прогорала быстро, Ксюша едва успевала подбрасывать её в топку. Занималась делами и слушала тётю.

- Мыкола познакомывся с дивчиной, у нэй и живэ, – рассказывала тётя. – Да и то – молодый вин да красивый. А дядько СашкО к Нюрке ушов, в прымакы. Був тры дни назад, накрычав на мЭне, пооткрывав уси двэри и був такый.

- Дядька Сашко?..

Тётя молчала.

- Пооткрывав уси двэри?.. – не понимала Ксюша. – Для чо, тётю Галю?..

- Заморозыть мэнэ хоче.

- Заморозыть?.. Дядько Сашко?!.. – не верила Ксюша.

Тишина ждала зависшим компьютером... Забыв, что надо поддерживать огонь, она раскатывала молча...

- Спасла ты мэнЭ, доню. Нэ ты – я б замэрзла... – нарушила тётя её раздумья.

- А Ульяна з Прыськой чого ны прыходять?

- Ульяна з Прыськой?..

Помолчав, тётя принялась их оправдывать:

- У их дитки... З нымы вОзяцця. Да и мужики у их строги – до мЭнэ ны пускають.

- Ой, ни-и, тётю Галю! Тут я з вамы ны согласна. Я б чоловика всё одно ны послухала, а матэрь провИдала. То вонЫ сАми таки, про мАтэрь ны думають.

- Яка ты у мэнэ дОбра да умна! – и они опять надолго замолчали.

Ели картошку, пили чай с корнем солодки. Когда в сенях раздался хлопок, обе вздрогнули. Вошла старшая Ульяна.

- Ксю-ю-ха! – кинулась она обнимать её. – Ты-ы? А я у двор выйшла, дывлюсь – труба дымыть. Дай, думаю, гляну, хто прыйшов, батько чи Мыкола.

- Хата охолОнула, а полынь ны грИе. Угля б чуток! – холодно отреагировала Ксюша, убирая со стола. – Нагрилось бы да и спать було б тЭпло.

- Спать ты до нас пИйдэшь – тут и грязно, и холодно.

- Ни-и, я останусь. Вымою – чисто будэ.

Ульяна взглянула на мать, спросила дежурное «Ну, як ты?», и Ксюшу прорвало:

- Хату зОвсим застудылы! А корову для чо мУчить? НИкому управляться – до сЭбэ визьмить! Уиду я, а тётю Галю як?.. Тут же блызько! Супчыку жалко прынэсты? Трудно сбигать и подывыцця, шо з нэю?

Ульяна невнятно оправдывалась: «Диткы да и болила», но убежала «чуток дров прынэсты и угля». Вода в ведре нагрелась, и Оксана принялась за полы. Вытирая шмоткИ пыли, залезла под кровать. Там и обнаружила её Прыська, младшая дочь тёти Гали.

- Ксюха... ЗдорОво! Колы и з ким прыихала?

- А ты чогО – прийшла? – вместо приветствия огрызнулась она.

- Я до мАтыри...

- А учора-пизавчора чо ны прыходыла?

- Дывлюсь – свет горыть. Узнать захотилось...

- А ны горило б – так и ны прыйшла б?

- Ты чого така?

- Нычо. «Свит горыть…» – проворчала по-взрослому Ксюша. – Нет бы прыйты, колы свит ны горыть.

С ведром угля и охапкой дров вошла Ульяна и занялась плитой. Ксюша с Прыськой в четыре руки мыли затоптанный, давно не мытый пол, вытирали пыль. Спальню хотелось сделать такой, как дома, и Ксюша на вторую кровать, что стояла напротив тёти Галиной, сложила лишние одеяла, накинула на них простынку с кружевами, закрыла всё покрывалом, взбила лишние подушки и составила одну на другую. Пригладила руками выпуклости и, удовлетворённо оценив, принялась опять за полы.

В избе кипела жизнь, а тётя всё плакала: «Яка я сёдни щаслыва! Пожывы зо мною, доню, у нашу школу походышь». Из сундука достали чистое постельное белье, нагрели воды, чтоб в железной ванне вымыть тётю.

Спала Ксюша беспокойно. Отоспаться ей после трудного, насыщенного впечатлениями дня не дали малыши, которых утром привели с собой Ульяна с Прыськой. В доме «тётю Галю» было, как раньше, тепло и уютно. Вкусно пахло борщом. В ночной рубашке тётя сидела в постели и трогательно улыбалась, а Ксюша всё приглядывалась к глазам...

В воскресенье на совхозных санях приехала мама, и тётя Галя была от счастья на седьмом небе – все разговоры сводила к тому, что Бог послал ей Ангела в лице Ксюши. Мама собрала всех вместе: Ульяну, Прыську, Мыколу, дядька СашкА – и устроила им разнос, пригрозив милицией и судом, если они по очереди не будут наведываться.

- Ты Бога забув, ныма на тэбэ крэста! – ругала мама дядька СашкА.

- Був бы вин, забрав бы йии до сЭбэ, – отмахивался он.

- Замовчь! Ты ны знаешь, шо с тобою будэ, яку судьбу Вин тоби уготОвэ… – и он опустил свою красивую, с наметившейся проседью голову.

Тёмной дорОгой домой Мария без конца рассуждала в ночи о жизни и всё повторяла, «шо сэрцэ-вэщун садныло ны зря».

А Ксюшу жгла обида – тётя про школьные дела не спросила… И глаза тёти другие – совсем не лучистые...

Октябрь 2006

 



↑  225