Гарденины, их дворня, приверженцы и враги – 6 часть (XII) (31.10.2017)


Александр Эртель

 

06 (XII)

 

Как Николай ответил Верусе. Его жизнь у купца Еферова.

 

"Утописты". Предприимчивая девица. Николай в силках.

 

Свидание его с Верусей и кулак ли Переверзев.

 

Илья Финогеныч разрубает узел. Веруся замужем.

 

С трепетным чувством прочитал Николай письмо Веруси. Первым движением его было изъясниться в любви, убедить Верусю, чтобы она покинула Гарденино, предложить ей "союз на жизнь и смерть". Но скоро ему показалось, что грубо начинать прямо с этого, что другие, "принципиальные", вещи в ее письме требуют ответа, что нужно доказать ей, какой "софист" господин Переверзев и какая возмутительная "передержка" скрывается за его теориями. А чтобы доказать, нужно было обстоятельно переговорить с Ильею Финогенычем, порыться в книгах и вообще хорошенько обдумать.

Разоблачение "софиста" и потому еще казалось необходимым Николаю, что совпадало с его тайным намерением щегольнуть перед Верусей, представить ей, как сам-то он вырос за эти 8-9 месяцев, как много узнал нового и "подвинулся в развитии" и как, следовательно, достоин, чтобы именно ему, Николаю, а не кому-либо другому, Веруся "отдалась в рабство", то есть, иными словами, вышла бы за него замуж.

К сожалению, обдумывать оказалось некогда. Торговля железом требовала внимания; потом необходимо было написать корреспонденцию о злоупотреблениях в городском банке; потом пришлось ехать в Тулу за товаром. Поездка в Тулу вдобавок принесла много новых впечатлений, в которых тоже нужно было разобраться. Кончилось тем, что Николай написал Верусе письмо без всяких излияний, очень подробно изобразил свою жизнь, вскользь выразил негодование на "софизмы" Переверзева, просил непременно приезжать на каникулы и, в свою очередь, обещал переговорить обо всем, обо всем. Долго спустя Веруся ответила, что приедет во время ярмарки, что осталась на лето в Гарденине и готовит в гимназию племянника управляющего (это неприятно кольнуло Николая), а что касается "софизмов", то она будет очень рада, если ей докажут, что это софизмы.

Николай оказался хорошим приказчиком. Дело было ему по душе, "чистое", как говорят о торговле железом, поставленное действительно очень "добросовестно", привык он к нему быстро. Через год уже не было никаких препятствий, чтобы осуществилось обещание Ильи Финогеныча: Николай мог взять в кредит товар и открыть свою лавку где-нибудь в селе. Но Николай медлил. В сущности, ему чрезвычайно нравилась новая жизнь: он так привязался к Илье Финогенычу; так было приятно изучать незнакомое дело, нимало не становясь в зависимость от барышей и убытков; так было хорошо чередовать это дело разговорами, книжками, знакомствами.

Старик, в свою очередь, молчал: ему жаль было расстаться с Николаем, он любил его, он отводил с ним душу. Кроме Николая, конечно, находились еще люди, льнувшие к Илье Финогенычу, жаждавшие его речей, его наставлений, но никто из них не возбуждал в нем таких родственных, таких теплых чувств.

И не мудрено: в семье Илья Финогеныч не обретал участия; он давно уже убедился, что "бабы его тянут не туда": у дочерей женихи да наряды на уме, а у жены наряды, сплетни да стуколка. Приказчики, и те относились к нему как к "блаженному", не прочь были поглумиться за его спиною. И вот Николай был единственный человек в доме, понимавший Илью Финогеныча, любивший его, благоговевший перед ним. "Он мне очаг мой унылый скрасил!" - говорил о нем старик.

Стояли знойные июльские дни, и в городе опять собралась ярмарка. Все городские лавки перебрались на выгон, в том числе и лавка Ильи Финогеныча.

Николай с раннего утра уходил туда и возвращался в город вечером, весь в пыли, усталый, охрипший, со звоном в ушах от непрестанного грохота и стука железа. Зато хорошо было вечером в тенистом хозяйском саду...

Высоко-высоко на совершенно черном небе сверкали звезды. Шум улегся; воздух был тепел и неподвижен. Под густыми ветвями липы горела лампа, сидели люди вокруг стола. Искривленное лицо Ильи Финогеныча выделялось своими характерными, сердитыми чертами; младшая его дочь, Варя, разливала чай; дальше размещались: румяный юноша с большими восторженными глазами, в светлом пиджачке и цветном галстуке, - сын богатого бакалейщика; учитель географии из уездного училища, Дмитрий Борисыч; прасол Федосей Лукич в поддевке и высоких сапогах, весь черный от загара и знойных степных ветров... Все эти люди, с легкой руки остряка-нотариуса, известны были в городке под именем "утопистов".

В матовом свете лампы зелень казалась какою-то фантастической. Зато несколько шагов в сторону стояла непроницаемая темнота: глаз едва различал густую толпу деревьев, кустарники, дорожки, дом, притаившийся в купах сирени. Пахло липой, цветами из ближней клумбы, свежестью. Издали долетали звуки музыки, странно и страстно оживляя немую тишину ночи, - это играли в городском саду какой-то модный вальс.

- Едете в клуб, Варвара Ильинишна? Нонче ожидают чрезвычайного оживления-с, - произнес юноша.

Варя презрительно пожала плечами.

- Ужасное оживление? - сказала она. - Я и вообще равнодушна к подобным удовольствиям, а с этими наезжими кавалерами и вовсе я не желаю встречаться. Только и разговору - каков урожай да почем рабочие руки!

- Н-да-с... это точно-с... развязки мало-с, - пробормотал юноша.

- Ох, Варвара, - сказал Илья Финогеныч, морщась, точно от боли, - с которых это пор? Неделю сидишь, это верно, а то ведь ни одного танцевального вечера не пропустишь.

- Ну, папаша, вы уж всегда... Конечно, приятно поплясать и послушать музыку... И тем больше - Надя с мамашей настаивают, но ежели вы воображаете, что для меня танцы составляют важность, ошибаетесь!.. Я нонче, сами знаете, каталог вам переписывала.

В это время в доме открылось окно, и послышался слащавый, но вместе с тем и раздражительный голос:

- Варя, так ты решительно не поедешь?

- Ах, Надя!.. Ведь я уж сказала.

- Бессовестная! Сама Филиппу Филиппычу кадриль обещала, а сама фантазии теперь затеваешь.

Варя вспыхнула до ушей.

- Сделайте милость! - крикнула она. - Можете оставить ваши наставления при себе.

Казалось, ссора готова была вспыхнуть между сестрами. Илья Финогеныч опять болезненно сморщился, гости потупились... Вдруг Надя вкрадчиво произнесла:

- Милочка, я твою брошку надену... Можно?

- Сколько хочешь.

Окно захлопнулось, и вскоре послышался треск экипажа, съезжавшего со двора. Несколько мгновений длилось неловкое молчание...

- Так вот, Митрий Борисыч, - сказал Илья Финогеныч, - на чем, бишь, мы остановились?.. Да, Спенсер к тому и ведет, что в басне Агриппы представлено. А короче сказать: всяк сверчок знай свой шесток и с суконным рылом в калашный ряд не суйся.

- На этот предмет ловкая статейка в "Отечественных записках", - робко вставил юноша.

- Вот вы говорите - Спенсер, Илья Финогеныч, - сказал прасол, - а я по зиме гонял быков в Питер, так мне попался человек один, из раскольников...

Знаете, из новеньких, в кургузом платье... Имели мы с ним разговорец в Палкином трактире. Царство, говорит, что снасть: есть махонькие колеса и есть побольше, и винты разные, и рычажки, и зубья, и вроде как передаточные ремни... Беднота, говорит, в то же число входит, без нее вся механика прекратится. И без торгового человека прекратится, и без судьи, и без воина... Мало того, вон, говорит, и тот нужен, и тот обозначает вроде, как бы сказать, гайки али винтика. Все одно к одному цепляется: звено в звено. А я спрашиваю: ну, как же, умный человек, кровопролитие понимать и тому подобное? Это, говорит, нужно понимать на манер подмазки: как снасть на масле, так всякое, говорит, общежитие на крови держится... Вот какой философ!

- Ты бы спросил у него, какая снасть-то сему подобна? Разве толчея?..

- Дурак! Сравнял мертвую махину с человечеством.

- А ведь так оно и выходит-с на самом-то деле, - заметил сын бакалейщика.

- Вот, вот, - подхватил Федосей Лукич.

- А какой вывод? - крикнул старик, осердясь. - Ты, Харлаша, вызвался, - ну-кось, докажи, какой вывод?

- Дозвольте рассмотреть, - мягко сказал Харлаша и шероховатым, гостинодворским языком, тем более странным, что ссылался на Бокля и Маколея, начал объяснять, почему сравнение кажется ему "похожим".

- А какой из этого вывод? - повторил Илья Финогеныч.

- Вывод один-с: противоборствовать, - ответил Харлаша.

- Вот то-то!.. В смысле картины похоже, но отнюдь не в смысле того, что так и быть надлежит. Бывают времена, подлинно ужасаешься, когда видишь махину общежития, - ужасаешься за мечту о благе... Махина сильна, крепка, жестока; мечта без союзников, без власти... Ну, что же - руки покладать? Гасить мечту? Идти по стопам Молчаливых?

Старик помолчал и злыми, блестящими глазами обвел гостей. Одинокая виолончель рыдала где-то вдали, наполняя пространство тоской, негой, страстью, звала куда-то, пела о чем-то мучительно-сладком и недоступном.

- Никак! - продолжал Илья Финогеныч, и голос его дрогнул, проникся каким-то торжественным выражением. - Малый желудь дает рост и становится ветвистым дубом. Вот в этом прозревай подобие. Вряд ли кто надеется, сажая дуб, укрыться под его тенью, а сажают же. Кому же готовили прохладу? Потомству. Так и с мыслями добрыми... Нет той мысли, которая не возросла бы и не дала плод.

Обратись к истории, вспомни Новикова и Радищева... То ли была не страшна махина крепостного права? Однако не усомнились, дерзали противуполагать махине мечту, сеяли... И мы пожинаем плоды! Теперь, слава Александру Второму, пути открыты, нива вновь вспахана, способа даны... Подражай доблестным людям, долби невежество - и вперед!.. Лелей мечту о благе человечества... Воссияет, воссияет! - он высоко откинул руку и, театрально, по-старомодному выговаривая стихи, произнес:

...Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

- Совершенно правильно, Илья Финогеныч! - с необыкновенным возбуждением крикнул Харлаша. - Эх! Ежели неправильно - как жить?.. Каким манером жить, спрошу я вас?.. Сидишь теперь в лавке. Тятенька барыши наблюдает... Дома - картеж, скучища... Что я надумал, Илья Финогеныч, и вы, Митрий Борисыч, и вы, Федосей Лукич... Хочу я экзамен на народного учителя сдать... Ась?.. Тишком да тайком авось подготовлюсь. А там... там видно будет! - он отчаянно махнул рукой.

Все с оживлением заговорили о проекте Харлаши. Одна Варя имела вид скучающий, презрительно поводила своими пухлыми, румяными губами, с нетерпением поглядывала в глубину сада. И вдруг преобразилась: стукнула калитка, послышались торопливые шаги, на свет лампы вышел Николай. Со всеми он поздоровался, как с старыми знакомыми, шумно вздохиул, бросаясь на стул, и с жадностью начал пить чай. Варя с похорошевшим лицом, с какою-то задорною и обеспокоенною улыбкой смотрела на него.

- Измаялся, Николушка? - ласково спросил Илья Финогеныч.

- Пустяки!.. Тысячу триста сегодня выручили!

- Но зато какой труд! - с участием воскликнула Варя, и в ту же минуту Николай почувствовал, что под столом прикоснулись к его ноге. Он покраснел, отодвинулся.

Вскоре снова начался общий разговор: о земстве, о городской думе, о выборах, о последнем произведении Щедрина, о том, что затевает Бисмарк.

Николай говорил самоуверенно, бойко, вступал в шутливые пререкания с Ильею Финогенычем, покровительственно относился к тому, что высказывал Харлаша.

И прекрасная ночь, и то, что выручили тысячу триста рублей, и томные звуки вальса, прерываемые одинокою виолончелью, и влюбленная девушка с такою волнующей улыбкой, и ожидание другой девушки, Веруси, - все это точно подмывало Николая, подсказывало ему удачные, смелые слова, внушало приятные мысли о том, что он умен и привлекателен, и вообще достоин отмеченного внимания. "Ах, как хороша жизнь!" - восклицал он про себя, и чувство наслаждения жизнью, точно музыка, отзывалось в его душе, совпадая с отдаленными звуками вальса, все существо повергая в какой-то сладкий и беспокойный трепет.

- Николай Мартиныч! - позвала Варя и решительно поднялась с места. - Подите сюда... на два слова.

Николай с недоумением взглянул на нее, отставил стакан. Светлое платье девушки быстро исчезло в глубине сада. Учитель и прасол переглянулись, Харлаша стыдливо опустил глаза.

- Николушка, когда Вера Фоминишна приедет? - значительно спросил Илья Финогеныч.

- Идите же! - крикнула Варя.

- Не нонче завтра, Илья Финогеныч, - торопливо ответил Николай, скрываясь в темноте.

Старик еще хотел что-то сказать, но только с озабоченным видом вынул табакерку и понюхал.

- Молодость! - снисходительно пробормотал прасол.

Илья Финогеныч точно встрепенулся.

- Да, молодость... - сказал он каким-то особенным, грустным голосом. - Хмель... Всполохи... Ах, сколь тяжела бывает расплата за твой пир! - потом, как будто спохватившись, что говорит несообразные и странные для гостей слова, добавил: - Вот жалел я, что сына у меня нет, - роднее сына нашел человека!.. В год, в один год, а какая перемена, как добропорядочно текут мысли, как здраво научился судить!.. Полезен, полезен будет родному краю.

Гости тотчас догадались, что Николай женится на Варваре Ильинишне и что приспело время решительного объяснения. Прасол и учитель начали расхваливать Николая; Харлаша радостно улыбался, не сводя с Ильи Финогеныча влюбленных глаз. Немного спустя все простились, не желая мешать семейному событию.

Илья Финогеныч остался один. Горькое выражение появилось на его лице.

- Садитесь, - повелительно сказала Варя, указывая Николаю на едва заметную в темноте скамейку.

- Но какое дело, Варвара Ильинишна?

- Ах, садитесь же, несносный человек!

Он сел поодаль.

- Слушайте... - прошептала девушка, придвигаясь к нему так, что он почувствовал ее платье на своих коленях, опьяняющую близость ее тела.

- Что же слушать? - пробормотал он дрожащим голосом. - Музыку отсюда не разберешь... Кажется, все тот же вальс играют... Далеко.

- А отчего у вас руки холодные?

- Сердце горячее...

Вдруг он очутился в объятиях, поцелуй обжег его губы... Он хотел отстраниться, бежать... На мгновение вопрос Ильи Финогеныча вспомнился ему, мелькнуло лицо Веруси... но только на мгновение... Музыка, звезды, цветы, кровь, стучащая в висках, сердце, замирающее в истоме, густым туманом заслонили его сознание, все существо подчинили своей жестокой власти.

- Ах, как хороша жизнь! - шептал он, точно пьяный, и счастливая, бессмысленная улыбка бродила по его лицу.

Вместо того чтобы бежать, он обнимал девушку так, что она задыхалась в своем корсете, целовал ее плечи, щеки, платье, ее влажные, полуоткрытые губы. Страстные слова сами собой срывались с его языка, без размышления, без смысла, лились необузданным потоком, - так же, как и у ней, впрочем, потому, что и она была во власти этой июньской ночи.

- Любишь ли? - спрашивала она.

- О, люблю, люблю!.. Ты моя жизнь, счастье, радость...

- Ах, я тебя ужасно люблю!.. Я тебя давно люблю!.. Милый, красавец!.. Жених ты мой!..

- Невеста моя ненаглядная!..

Порою, однако, пробегали мимолетные просветы; то у ней, то у него возникали какие-то подспудные, посторонние мысли. "Боже! Да ведь она, говорят, и Каптюжникову вешалась на шею... Ведь она неразвита, тщеславна, груба..." - мелькнуло у него "Ах, сколько-то даст приданого папаша?.. Не стала бы Надька интриговать..." - думала она. Но такие мысли быстро исчезали в волнах молодого, свежего, пьяного счастья, и опять лилась с языка очаровательная ложь, сладкая и вкрадчивая бессмыслица.

- Варвара! - сердито позвал Илья Финогеныч.

Звук этого голоса точно пробудил Николая: он быстро вскочил, взглянул в ту сторону и с ужасом прошептал:

- Батюшки мои... все разошлись! Илья Финогеныч один сидит!..

- Ну, что же? - спокойно сказала Варя, оправляя спутанную прическу; потом встала и спокойно обняла и поцеловала Николая. - Ну, что же? Тем лучше, что один. Пойдем и все скажем.

Николай похолодел. Посторонние мысли выскакивали одна за другой и без всякой помехи строились в отвратительные умозаключения.

- Пойдем же, - повторила Варя и твердым, самоуверенным шагом, с видом победительницы, пошла на свет лампы. Николай следовал за ней, как на привязи, понурив голову, держась в тени.

- Непристойно, Варвара! - сказал Илья Финогеныч - Против моих правил вмешиваться, но вольность имеет пределы. Ты заставляешь меня испытывать стыд...

- Простите, папаша, - с необыкновенною кротостью ответила Варя, - но я надеюсь, вы не будете препятствовать: Коля мой жених.

Лицо Ильи Финогеныча дрогнуло.

- Вот как! - выговорил он с притворным видом равнодушия. - Так Николай Мартиныч?.. Подходи, подходи, чего прячешься?

- Так-с, Илья Финогеныч... Покорно прошу ихней руки-с.

Илья Финогеныч побарабанил пальцами; лицо его становилось все сердитее и неприятнее.

- Варвара, - сказал он, - завтра с утра отправляйся к бабушке, - и, точно боясь, что его перебьют, крикнул - Решу, решу, на днях решу!.. Препятствий не будет!.. Соображу по книгам, сколько могу дать тебе, и скатертью дорога... Слышишь? Соображу. Ступай.

Кроткое выражение быстро исчезло с Вариного лица.

- Надеюсь, вы не поставите меня в фальшивое положение, - заговорила она торопливым, раздраженным голосом, - вы отлично понимаете, что могу стать сказкой города через ваших приятелей!.. Конечно, Надя всегда готова интриговать... И, разумеется, у меня не хватило благоразумия...

Последние слова Варя произнесла сквозь слезы. Николай почувствовал, что обязан говорить.

- Илья Фийогеныч, и я прошу решать поскорее... Я себе никогда не прощу, если о Варваре Ильинишне пойдут сплетни... Я так вам обязан... Боже меня избавь оскорбить вашу дочь...

- Сама заслужила! - взвизгнул старик. - Сплетни!.. Экая невидаль - девка с парнем целуется! Все целуются!.. Я тебя не узнаю, Николай Мартиныч. Сказал - решу, и дожидайтесь... Ступайте, ступайте!

Варя поняла, что больше ничего не достигнешь, сделала опять кроткое лицо, поцеловала у отца щеку, выразительно улыбнулась Николаю и, сказав:

- Ну, хорошо, папаша, я завтра на всю ярмарку уеду к бабушке, - удалилась в дом.

Николай, простившись, поплелся в свое помещение, он побоялся остаться наедине с Ильей Финогенычем: так лицо старика было строго, гневно и недоступно.

Долго сидел в эту ночь Илья Финогеныч, сидел понурившись, без гнева, с горькою складкой на губах, смахивая от времени до времени одинокую слезинку.

"О, сколь непрочны привязанности, сколь сложен и обманчив человек! - думал он. - Мечтал найти свежесть, непочатость, идеализм, а что вышло?..

Отводил глаза, показывал мне письма - ясна была чистая, честная к достойной девушке любовь... и вот развязка!.. Что такое? Ужели соблазн денег? И что, кроме соблазна, могло бы заставить таиться, молчать?.. А Варвара?.. Ах, каких детей вырастил... какое отмщение за то, что хотел достичь блага!" - и мысли его улетели далеко-далеко, облекая то, о чем он думал, грустью и безнадежностью.

Николай тоже просидел в своей каморке до рассвета, не отходя от окна, сжигая папиросу за папиросой. Он ни о чем не думал, потому что голова его была тяжела, точно после угара, мысли распадались, не успевая сложиться, крутились каким-то беспорядочным вихрем... И не мыслями, а чем-то другим, всем существом своим он сознавал, что нет выхода, что судьба устроила ему такую засаду, из которой не спасешься, что остается замереть в тупом и бессильном отчаянии и ждать конца.

И чем яснее представлял он себе Варвару Ильинишну, не там, не на скамейке. То, что совершилось там, он не мог себе представить, а в ее настоящем, дневном, виде - тем больнее было ему вспоминать Верусю... И даже те, что сквозили теперь уже в неясном тумане, заслоненные ярким образом Веруси, - Грунька Нечаева, Татьяна, - и те казались ему несравненными с Варварой Ильинишной. Особенно Татьяна.

И на мгновение он вообразил лицо Татьяны в ту грозовую ночь, вспомнил зимние вечера, однообразное жужжание прялки, запах стружек, вспомнил разговор на пароме. И хотя было еще темно и он был один - закрылся руками от стыда, ахнул, точно уязвленный, от внезапного сознания, какой он мерзкий и глубоко испорченный человек.

А наутро, после короткого и тяжелого сна, он встал в новом настроении. Вместо всяких терзающих мыслей, чувств и воспоминаний он испытывал какую-то сосредоточенную беспредметную злобу, да в голове лежала ясная, точно на табличке написанная, бесспорная и безапелляционная, как дважды два - четыре, мысль: "Я скомпрометировал дочь благодетеля, я должен на ней жениться. Долой все мечты и привязанности! Не имею права на них. Никто по крайней мере не посмеет сказать, что я снова поступил бесчестно".

И в таком настроении, с таким решением в голове он ушел в лавку.

Варя уехала к бабушке, за семь верст от города. Она решилась безропотно подчиняться "капризам" отца в ожидании скорой свободы и богатого приданого.

Илья Финогеныч днем приходил в лавку, но даже не посмотрел на Николая, а с другими приказчиками был раздражителен свыше всякой меры. И не мудрено: за ночь у него разлилась желчь.

В тот же день приехала Веруся. Она никогда не видала Илью Финогеныча, но, по отзывам Николая, составила о нем самое красивое представление: он ей воображался чем-то вроде Тургенева на портретах - копна седых волос на большой голове, крупные и мягкие черты, мечтательный взгляд... И до такой степени она была уверена, что Илья Финогеныч похож на Тургенева, что и не подумала признать его в старом, сгорбленном человеке, который столкнулся с ней в калитке еферовского дома. Этот человек ужасно ей не понравился своим злым, скривленным на сторону лицом лимонного цвета и особенно язвительным выражением в глазах. Она посторонилась, чтобы дать дорогу.

- Вам кого? - спросил старик.

- Позвольте узнать, дома ли господин Еферов?

- Я господин Еферов-с. Что вам требуется?

Верусе даже больно сделалось от разочарования.

- Мне нужно видеть Рахманного, - сказала она.

- Госпожа Турчанинова, что ли? Идите, идите, Рахманный скоро явится. Может, чаю?.. Пойдемте в сад. Баб моих уж, извините, нету... В гостях. Да небольшой и ущерб оттого, что их нету-с...

За чаем разговор плохо вязался. Илья Финогеныч то вскакивал из-за стола и, бормоча сквозь зубы, принимался поливать цветы на ближней клумбе, то прерывал себя на полслове, то вдруг, с видом напускной любезности, осведомлялся о самых ничтожных обстоятельствах. Но всего неприятнее Верусе был его ядовитый и резкий тон и то, что он беспрестанно фыркал носом, почти к каждому слову прибавлял "слово-ере". А дальше она совсем закипела негодованием.

- Слышал, слышал-с, - сказал Илья Финогеныч, - просветители завелись у вас в Гарденине!.. Что же-с, кулак, вооруженный наукой, - явление отрадное-с... Прогресс! Движение вперед...

- Если вы имеете в виду управляющего, я думаю, что вы неправы, - краснея, возразила Веруся.

- Может быть-с. С точки зрения нонешней правды, может быть-с.

- Что вы хотите этим сказать?

- Я хочу сказать: в наше время правда уповалась наподобие солнца неподвижною, а нонче и ей указано круговращение-с. Все условно-с. Вчера - душегубец, а сегодня - герой?.. Не знаю-с. Устарел-с.

- Но вы, значит, слышали что-нибудь превратное о Переверзеве? Какие у вас данные, что он кулак? С ним можно не соглашаться, но как же так голословно обвинять?

- Не знаю-с. Верить кому - не знаю-с... Впрочем, прошу прощенья: действительно не знаком с господином Переверзевым.

- Мне очень жаль... Я так надеялась... Мне столько говорили о вас, - дрогнувшим голосом произнесла Веруся.

- Да-с, говорят много - делают мало-с. Не угодно ли еще чаю?

- Благодарю... Не надо.

Илья Финогеныч фыркнул, сорвался с места, хотел что-то сказать Верусе, но вдруг побежал к калитке и закричал кому-то:

- Эй! Сбегай в лавку, пошли Николая Мартинова.. Скажи - гостья приехала из Гарденина. Сейчас же! Сейчас...

Веруся презрительно усмехнулась

"Xорош либерал! - подумала она.- Приказчика величает "Мартинов", кричит на прислугу, точно крепостник..."

Спустя полчаса Верусе пришлось испытать еще большую неприятность: посланный вернулся и объявил, что Николаю Мартинычу теперь некогда и он придет, когда запрут лавку. У девушки даже слезы проступили на глазах.

Настроение, с которым она подъезжала к городу и уже испорченное Ильею Финогенычем, совсем сделалось мрачным. Она приподнялась и, не смотря на Илью Финогеныча, сказала:

- В таком случае...

- Ничего, ничего! - закричал старик.- Все объясняется тем, что он боится обязанностями манкировать. Служба-с. Жалованье получает!.. Сидите, я сейчас сам схожу.

Веруся взглянула, и вдруг ее поразило новое выражение в лице Ильи Финогеныча - выражение какой-то мягкой и ласковой жалости.

- Сам схожу, - повторил он почти нежным голосом - погуляйте пока: в тени-то хорошо! - и скрылся "Странный человек...- подумала Веруся и тотчас же добавила: Но все-таки неприятный человек"

Николай скоро пришел. Перед калиткой он на секунду остановился: сердце забилось так, что трудно сделалось дышать. В саду никого не было видно. Николай прошел к тому месту, где густою толпою стояли клены, где вчера так горестно решилась его судьба... На скамейке, задумавшись, сидела Веруся.

Руки ее неподвижно лежали на коленях, на лице, на складках простенького платья сквозили золотистые тени. Николай опять остановился. Веруся похудела с тех пор, как он расстался с нею; пышный румянец исчез... Но что за пленительное выражение появилось в этом похудевшем лице? Какая трогательная и влекущая прелесть!

Под его ногою хрустнул сучок. Веруся вздрогнула и с легким криком бросилась ему навстречу. Сами не зная как, они обнялись и крепко поцеловались. Но тотчас же мучительная мысль, что дважды два - четыре, овладела Николаем. Он отвел руки Веруси, с растерянным видом усмехнулся.

- Что с тобою? - спросила она, широко открывая затуманенные глаза.

- Видите, Вера Фоминишна... - проговорил он с усилием, - такие тут подошли обстоятельства... Мерзости разные... Одним словом, все кончено: я связан... женюсь на дочери Ильи Финогеныча.

Веруся села, как подкошенная, закрыла лицо... плечи ее вздрогнули раз, другой.

- Ах, зачем вы не приехали вчера? - вырвалось у Николая.

Но она ничего не ответила. Длилось тягостное молчание. Николай стоял, прислонившись к клену, отчаянно ломая руки, не сводя налитых слезами глаз с Веруси, не зная, что сказать. Вдруг его как ножом резануло: Веруся сухо и презрительно рассмеялась.

- Поздравляю! - воскликнула она, открывая лицо. - Образцовая карьера!.. Он ведь очень богат, этот Еферов? - и вся вспыхнула от внезапного прилива как будто сейчас только осознанной обиды. - Но с чего же вы взяли, что я претендовала выйти за вас? Как вы смели сказать, что если бы я приехала вчера - вы бы меня осчастливили?.. Успокойтесь! И не думала выходить!.. Мне только жаль, что я заблуждалась, что считала вас таким... О, как вы далеки от того, чем я вас считала!..

- Но почему же, Вера Фоминишна?.. Разве выполнить свой долг бесчестно?

- Какой долг?

- Если я имел подлость скомпрометировать девушку, да еще дочь человека, ближе и выше которого не знаю?

- А!.. Скомпрометировать!.. Вы иначе рассуждали, когда дело шло о столяровой жене или о крестьянской девушке... Впрочем, мне стыдно и говорить-то об этом... Ваше дело... С какой стати мне вмешиваться? - и Веруся с лихорадочною поспешностью начала подбирать слова, которые могли бы убедить Николая, что ей все равно; изменила тон, усиливалась придать лицу спокойное выражение. - Простите, пожалуйста, - говорила она, - мне просто сделалось обидно, что вы женитесь на богатой... Конечно, это предрассудок: Лизавета Константиновна тоже была богатая... Пожалуйста, извините!.. Я очень нервная стала... и вобще неладно себя чувствую... В сущности, я очень рада вашему счастью.

- Счастье! - горько проговорил Николай, и ему ужасно захотелось плакать, броситься к ногам Веруси, рассказать ей все, все... испытать если не прелесть любви, так прелесть жалости от той, которая любила его. Он теперь знал совсем наверное, что она любила его.

- Послушайте, вы что-нибудь говорили Еферову о Якове Ильиче? - спросила Веруся, помолчав.

- О каком Якове Ильиче?

- Ну, о Переверзеве?

- Ах, да!.. Я показывал часть вашего письма.

- Напрасно. Вы были не вправе делать это.

- Но почему же? Илье Финогенычу да не показать?

- Не понимаю, чем он заслуживает такое доверие.

- Илья Финогеныч?

- Да, господин Еферов. Он уж мне сообщил, что Яков Ильич кулак. Как это похоже!

- Что вы, Вера Фоминишна?.. Конечно, кулак!.. Только с иностранным клеймом.

- Не знаю... не вижу.

- Да помилуйте!.. От вас ли я слышу такие слова?.. На мужицкие деньги образование получил, да мужика-то этого под гнет!

Девушка скептически пожала плечами.

- В этом надо еще разобраться, - холодно возразила она, - деньги крестьян он не тянул на свое образование, работать на себя не заставлял... Вообще с ним можно спорить, но все-таки не кулак же он.

- Кулак!

У Веруси затрепетали углы губ.

- Мы не согласимся, и лучше не говорить об этом, - сказала она. - Оскорблять легко, оспаривать трудно. Он очень, очень порядочный человек.

- Однако перемена произошла в ваших мыслях! - насмешливо воскликнул Николай, чувствуя, что снова овладевает им какая-то угрюмая злоба.

- Может быть.

- Прежде вы были не такая.

- Вероятно.

- Что ж, Вера Фоминишна, остается радоваться, что так сложилось. Пути наши не только снаружи раздвоились, но и внутри: разным богам молимся!

- О, конечно, разным! - значительно сказала Веруся.

Голоса у обоих все повышались, лица загорались негодованием, взгляды становились неприязненными и чуждыми. Вдруг Веруся точно спохватилась, усталая, печальная улыбка появилась на ее губах.

- Знаете что? - сказала она. - Полно говорить об этом. Давайте поговорим лучше о прошлом... Ведь так было хорошо, не правда ли? Вообразите, кабак-то все-таки открыли, и Шашлов Ерема преисправно помогает отцу... Вот мы научили грамоте-то на пользу!.. Но зато Павлик... помните, сын Арсения?. прелестный, удивительно прелестный мальчик.

- Но я всячески скажу, что господин Переверзев софист, - упрямо продолжал Николай, - об этом нужно подумать... Вот и кабак открыли!.. Разве вы не видите, что он самый отчаянный эксплуататор? Ведь это видно-с. И Илья Финогеныч...

- Николай Мартиныч! - с особенным выражением сказала Веруся. - Оставьте... Я прошу вас... Ах, сколько загадок, сколько проклятых вопросов на свете!.. Оставьте! Я думала... - Губы ее сморщились, голос дрогнул. - Я думала, что вы... что мне... Ну, все равно, разберусь сама, а не разберусь - туда и дорога... - и вдруг опять закрыла лицо и прошептала: Боже, как я одинока!.. Как мне жить хочется!

Прошел еще час, томительный, тоскливый. Слова выговаривались с усилием, потому что ими все больше и больше старались скрыть истинные мысли, истинные чувства, затушевать то, о чем действительно хотелось говорить. Наконец Веруся вздохнула, пристально и печально посмотрела на Николая и стала прощаться.

- Да где же вы остановились? Разве не у нас?

- Нет... Мы едем в ночь.

- С кем?

- Я здесь с Яковом Ильичом. Он завез меня и сам отправился по делам. Мы условились встретиться у следователя, это его товарищ. Кстати, где живет следователь?

- Вот как! - насмешливо воскликнул Николай. - Мудреного нет, что вам нравятся софизмы господина Переверзева! Следователь имеет квартиру на Соборной площади-с.

Веруся стояла, понурив голову. Она точно не слыхала, что и каким тоном сказал Николай, думала о своем. Потом тихо спросила:

- Послушайте, не могу я видеть вашу невесту?

- Она у бабки, за городом... Останьтесь!

На мгновение девушка выразила колебание. Но только на мгновение. Они стояли друг против друга все под теми же кленами, вершины которых так и рдели теперь в огне заката.

- Ну, все равно, прощайте! - глубокая тоска изобразилась на лице Веруси, голос ее содрогнулся и зазвенел жалобным, надтреснутым звуком. - Прощайте!.. Не судите, коли что услышите... Простите, если сказала что лишнее. Ах, боже мой, какая я глупая!.. - она насильственно засмеялась сквозь слезы, пожала его руки и торопливо сделала несколько шагов. Потом обернулась, прежняя шаловливая улыбка, как луч, проскользнула по ее лицу.

- А помните, я крикнула вам, угадайте, кого люблю? Это ведь я про вас крикнула.

- Веруся!.. Друг мой хороший! - горестно воскликнул Николай, простирая руки.

- Да, да, про вас. Не правда ли, как глупо? Ну, прощайте. Не провожайте меня. Не надо.

Николай беспомощно опустился на скамейку и заплакал, как ребенок. Прошло пять дней. Ярмарка кончилась. Николай несколько успокоился за хлопотами по торговле и внутренне на все махнул рукою. И как только успокоился - заметил то, что другие давно уже замечали, что Илья Финогеныч не по-прежнему относится к нему: суров, раздражителен, называет его "Николай Мартиныч", избегает говорить с ним. "Что бы это значило?" - размышлял Николай и терялся в догадках. Одна была самая правдоподобная: старик сердился за то, что он в ту ночь, при чужих, ушел вдвоем с Варей.

Ну ведь то покрыто? Ведь же он приносит себя в жертву? Раз случилось, что Илья Финогеныч особенно грубо и оскорбительно обошелся с Николаем. Тот не вытерпел:

- Илья Финогеныч! Я так не могу... - сказал он. - У меня только и людей осталось на свете, что вы... За что такое отношение?

Старик даже почернел от злобы.

- Будет-с! - крикнул он, задыхаясь. - Достаточно-с!.. Чего хитрить? Все равно добился своего!..

- Чего добился? О чем вы говорите?

- Богатой невесты, Николай Мартиныч, невесты-с!.. Умницу, сердце горячее отринул, дуру бессердечную добыл!.. И не сделали ошибки-с!.. Тирана изображать собою не буду!.. Блаженству вашему мешать не стану!.. Давно отчислено за Варварой двадцать тысяч, до копейки получайте-с!

У Николая вся кровь бросилась в лицо, необузданная кровь Мартина Лукьяныча Рахманного. Отца она побуждала драться, когда ему казалось, что он оскорблен, - сыну подсказывала необдуманные и жестокие слова.

- Ошибаетесь, - проговорил он, усиливаясь сдержать трясущийся подбородок. - Не только-с двадцатью-с тысячами-с, миллионом не польстился бы на Варвару Ильинишну!.. Что в петлю, то на ней жениться!.. Имею одно утешение: исполню долг-с. Не хочу, чтоб о вашей дочери сплетни распускали... хотя сама же она силки расставила!

- Как так - силки? Говори толком.

- Очень просто: первая поцеловала, первая завлекла. Прежде, сами знаете, я внимания на нее не обращал... Разве эдак можно губить человека?.. Вы говорите - умницу отринул... Разве мне легко?.. А тут еще вы осмеливаетесь заподозрить... Ни копейки не возьму! Не нужно. Эх!- он махнул рукой и, чтобы не разреветься в присутствии Ильи Финогеныча, быстро убежал в свою каморку.

Оставшись один, Илья Финогеныч с удовольствием крякнул, рассмеялся и не спеша стал играть табакеркой. Вскоре в доме купца Еферова разыгралась драма. Весь город звонил о бессердечии, скаредности и самодурстве Ильи Финогеныча: Илья Финогеныч торжественно объявил дочери Варваре, что лишает ее приданого... за что? За то, что простерла свободу свыше пределов. "Это вольнодумец-то о пределах заговорил!" - вопияли кумушки мужеска и женска пола. Один Харлаша заступался за старика, хотя в глубине души и был смущен. Варя впадала в истерику, "кричала на голоса", кляла свою судьбу и тирана родителя, однако без приданого не решалась выходить за Николая. Дело кончилось формальным отказом. Николай, не помня себя от радости, тотчас же все описал Верусе, заключив письмо робкими словами: "Простит ли? Полюбит ли снова? Согласится ли связать свою судьбу с его судьбою?"

На другой день после размолвки с Варварой Ильинишной Илья Финогеныч позвал Николая к себе в кабинет.

- Ну, Николушка!.. - сказал старик, и глаза его засияли лукавым блеском. Николай, в порыве неизъяснимой признательности, бросился целовать его.

- Полно, полно!.. И я тебя узнал лучше, и ты меня. Выгода обоюдна. Сядь, выслушай... - Илья Финогеныч выпрямил сутуловатую свою спину, принял важное и строгое выражение и взволнованным голосом продолжал: Урок тебе, Николушка... Та комедия, в которой имел ты ролю, смешна, но и постыдна. Как-никак совесть твоя не должна быть успокоена. Ты радуешься - и я за тебя рад, однако ежели размыслить глубже - Варвару жалко. Что ты сказал о силках - верно, но взрослому стыдно и грех слагаться на это.

- Я сам понимаю, Илья Финогеныч... У меня невольно вырвалось, - пробормотал Николай. - Не упрекни вы приданым, я бы никому на свете не сказал. И, конечно, я сам виноват...

- И чувствуй свою вину. Я, брат, чувствую... Но это уж мое дело. Пустозвоны болтают то, сё... но в душе у меня никто не был. Одним утешаюсь, Варвара доказала, что не любит тебя, - найдет одинаковое счастье и с другим... Словом, это мое дело. Ты же памятуй: бойся того состояния крови, при котором разум бездействует. Ежели этот урок забудешь, вспоминай более жестокий: мою семейную жизнь... Не распространяюсь, сам видишь, сколь я блажен.

Илья Финогеныч тяжело вздохнул и задумался.

- Никогда этого больше не будет! - твердо заявил Николай. - Имею две подлости на душе, - вы знаете о первой, - достаточно. Зарублю по конец жизни.

- Друг мой! Недаром говорят, что добрыми намерениями ад выстлан... А вот что я тебе скажу: больше заботы нагружай на себя; забота, что броня, оберегает душу от постыдного. И в этом смысле вот тебе мой совет: сдавай свою теперешнюю должность, бери товару на две, на три тысячи и открывай лавку в селе. И помни: я тебе говорю не токмо о семейных заботах, в них тот же омут, - я говорю о мирских, потому и посылаю в село. Впрочем, об этом мы с тобой достаточно беседовали... Ничего не скажешь против?

- О, с живейшим удовольствием. Как мне благодарить вас, Илья Финогеныч!..

- Жизнью, Николушка, делами на пользу страдающего брата. Иной благодарности не ищу. Поцелуй меня, дружок!.. Благословляю тебя на подвиг добрый!

Илья Финогеныч всхлипнул и стыдливо отвернулся в сторону.

Николай решил открыть лавку в базарном селе Ш... А пока, сдав должность, отбирал товар и со дня на день собирался ехать, сначала к Мартину Лукьянычу на теткин хутор, а потом и в село, где нужно было строиться или снимать готовое помещение, - в сущности, он медлил в городе без нужды: с страстным нетерпением ждал ответа Веруси.

Ответ пришел странный, ошеломляющий.

"По моей подписи вы поймете, - писала Веруся, - что я теперь уже не имею права говорить вам все... Ах, с какими мыслями я ехала к вам, - с какими чувствами возвращалась! Кончена юность, друг далекий, все кончено. Вот уже неделю я замужем. Я дала слово на третий день, как виделась с вами. Теперь не знаю даже, чего я достойна: жалости ли, презрения ли, или зависти... И последнее вероятно: муж мой во всяком случае не кулак, человек очень честный и очень последовательный. Учительницей остаюсь по-прежнему. Ну, все!.. Будьте счастливы, если можете. Не поминайте лихом прошлого, не забывайте меня.. Господи, как мы были глупы!

Вера Переверзева".

(продолжение следует)

 



↑  267