Тысяча лет (30.10.2015)

рассказ

Б. Пильняк - Вогау

 

 

Оставим мертвым погребсти своя мертвецы.

 

Матфей, гл. VII

 

 

Брат приехал ночью, ночью же говорил с Вильяшевым. Брат Константин, высокий и худой, вошел с кепи в руках, в глухой тужурке. Свечи не зажгли. Говорили недолго, Константин сейчас же ушел.

- Умерла тихо, покойно. Верила Богу. Разорвать с тем, что было, невозможно. Кругом голод, цинга, тиф. Люди - звери. Тоска. Видишь - живу в избе. Дом взят - чужой. Мы чужие - они чужие.

Константин сказал коротко, спокойно:

- В мире нас было трое: я, ты и она, Наталья. Со станции шел пешком, ехал в свином вагоне. Не успел к похоронам.

- Похоронили вчера. Знала, что умрет. Идти отсюда никуда не хотела.

- Старая девка. Здесь все изжито.

Константин ушел, не простившись. Младший Вильяшев увидал братца еще раз вечером - оба бродили весь день по суходолам. Говорить было не о чем.

Рассвет был желтым и мутным. В рассвете на кургане Вильяшев приметил беркута: он сидел на плоской курганной вершине и рвал голубя. Увидав Вильяшева, улетел в пустынное небо, к востоку, прокричал над весенними полями одиноко, гортанно. Одинокий этот тоскующий крик запомнился ему надолго.

С холма от кургана на десятки верст кругом было всё видно: луга, перелески, сёла, церковные белые колокольни. Над лугами всходило красное солнце, шли розовые туманы. Стояло утро со звонкими льдинками на межах. Была весна, синим куполом висело над землею небо, дули бодрые ветры, тревожные, как полусон. Земля разбухла и дышала, как леший. Ночами шли перелеты, рассветами у кургана кричали журавли, голоса их казались стеклянными, прозрачными и скорбными. Приходила буйная, обильная весна - непреложное, самое главное.

Над весенней землей гудели колокола: по деревням, по избам шли тиф, голод и смерть. По-прежнему стояли слепые избы, веющие по ветру гнилой соломой стрех, как пятьсот лет назад, когда каждую весну снимали их, чтобы нести дальше в леса, к востоку, к чувашам. В каждой избе была смерть, в каждой избе лежали под образами горячечные люди, отдававшие Господу душу – также и жили: покойно, жестоко, мудро. В каждой избе был голод. Каждая изба, как пятьсот лет назад, светилась ночами лучиной, а огонь высекали кремнем. Живые несли мертвых к церквам, гудели весенние колокола. Живущие ходили в смятении по полям крестными ходами вокруг сел, окапывали их, святили межи святой водой - молили о хлебе, об избавлении от смерти, в весеннем воздухе гудел колокольный гул. И все же сумерками звенели девичьи песни, сумерками приходили к кургану девушки в пестрых домотканых одеждах, пели древние песни, - ибо шла весна, и пришел их час родить. Парни ушли на злую-лихую войну: под Уральск, Уфу, Архангельск. Землю пахать по весне выйдут старики.

Вильяшев, князь Вильяшев, - древний род его повелся от Мономаха - стоял на холме понуро и смотрел вдаль, богатырь. Мыслей не было. Была боль - знал, что всё кончено. Пятьсот лет назад так же стоял, быть может, его предок-варяг, с мечом, в кольчуге, опираясь на копье: усы были у того, должно быть, как у брата Константина. У того было все впереди. Сестра Наталья умерла от голодного тифа, смерть свою знала и звала её. Ни Константин - старший, ни он, ни младшая Наталья не нужны. Гнездо разорено - гнездо стервятников. Хищные были люди. Силы в Вильяшевых было много - обессилела сила.

От кургана Вильяшев пошел на Оку, за десять верст. Бродил весь день, шел полями, суходолами, кряжистый, в плечах сажень, с бородой по пояс, - богатырь. В оврагах лежал еще снег, текли и шумели по лощинам ручьи. На сапоги налипала разбухшая земля. Небо было теплым по-весеннему, синим, широким. Ока разлилась широким простором. Шел над рекою ветер, в ветре был полусон, как в русской девушке, не испившей страсть, хотелось потянуться, размять мышцы. Были в Вильяшеве скорбь и тревожный полусон, тревога. Есть у русского тоска по далям, манят реки, как широкие дороги, на новые места: кровь предков еще не угасла. Вильяшев лег на землю, голову положил на руку, лежал неподвижно. Лысый холм над Окою обдувался ласково и тихо. Звенели жаворонки. Справа, слева, сзади кричали птицы, весенний воздух нес все звуки; от реки же шла строгая тишина, лишь к сумеркам заныл над нею заречный колокольный звон и унесся над водою на много верст. Вильяшев лежал долго, понуро, неподвижно - богатырь в тоске - поднялся быстро, быстро пошел назад. Ветер ласкал бороду.

Вильяшев встретил брата у кургана. Небо налилось вечерним свинцом, березки и елочки под курганом стали призрачны и тяжелы. Несколько минут весь мир был желтым, как болотные купавы, позеленел и начал быстро синеть, как индиго. Запад померк лиловой чертой, в долине пополз туман, прокричали пролетавшие гуси, простонала выпь, настала весенняя ночная тишина - та, что не теряет ни одного звука, сливая их в настороженный весенний гул, насторожённый, как сама весна. Брат, князь Константин, шел прямо к кургану в кепи, в английском своем пальто с поднятым воротником, с тростью в руке. Подошел и закурил, огонек осветил орлиный его нос, костистый лоб, серые глаза блеснули холодно и покойно, как ноябрь.

- Весной, в перелет, человека тянет куда-то, как птицу. Как умерла Наталья?

- На рассвете умерла, в сознании, а жила без сознания - ненавидела, презирала.

- Посмотри кругом, - Константин помолчал. - Завтра Благовещение! Я думал. Посмотри кругом.

Курган стоял темным пятном, шелестела едва слышно прошлогодняя полынь, булькал выходивший из земли воздух, земляной какой-то газ. Запахло тлением. Небо за курганом помутнело. Долина лежала пустынной и бескрайней. Воздух посырел, похолодел. В старину в долине был волок.

- Слышишь?

- Что?

- Земля стонет.

- Да, просыпается. Весна. Земная радость.

- Не то. Не об этом я... Скорбь. Пахнет тлением. Завтра Благовещение, великий праздник. Я думал. Посмотри кругом. Люди обезумели от ужаса и крови. Дикари, смерть, голод, варварство. Люди обезумели, но еще верят Богу, несут покойников, когда их надо сжигать. Еще живуче идолопоклонство. Еще верят лешему, ведьмам, черту и Богу. Сыпной тиф гонят крестными ходами. В поезде я все время стоял, чтобы не заразиться. Люди думают только о хлебе. Я ехал, мне хотелось спать, перед моими глазами маячила дама в шляпке. Захлебываясь, она говорила, что едет к сестре попить молочка. Меня тошнило, говорила - не хлеб, мясо, молоко, а хлебец, мясцо, молочко. Дорогое мое маслице, я тебя скушаю!.. Дикость, люди дичают, мировое одичание. Вспомни историю всех времен и народов: резня, жульничество, глупость, суеверие, людоедство. Не так давно, в Тридцатилетнюю войну, в Европе было людоедство, варили и ели человеческое мясо... Братство, равенство, свобода... Если братство надо вводить прикладом, тогда лучше не надо... Мне одиноко, брат. Мне скорбно и одиноко. Чем человек ушел от зверя?..

Константин снял кепи. Костистый лоб был бледен, зелен в мутном ночном мраке, глазницы запали глубоко, лицо напомнило череп, но князь повернул голову, взглянул на запад, горбатый нос хищно изогнулся: мелькнуло в лице птичье, хищное, жестокое. Константин вынул из кармана пальто кусок хлеба и передал брату.

- Ешь, брат. Ты голоден.

Слышно было, как в долине, во мраке загудел колокол, на выселках гулко лаяли собаки. Широким крылом обвеивал ветер.

- Слушай. Я думал о Благовещении... Медленно меркнет красная заря. Кругом дремучие леса, болота и топи. В лощинах, в лесах воют волки. Скрипят телеги, ржут лошади, кричат люди, дикое племя ходило собирать дань, а теперь волоком идут с Оки на Десну и на Сож. Медленно меркнет красная вечерняя заря. На холме князь стоял табором: умирал медленной вечерней зарей юный княжич, сын князя. Молились богам, жгли на кострах девушек и юношей, бросали людей в воду водяному, призывали Иисуса, Перуна и Богоматерь, чтобы спасти княжича. Княжич умирал, страшною весеннею вечернею зарею его не стало. Тогда убили его коня, его жен и насыпали курган. А в стане князя был арабский ученый Ибн-Садиф. Был он в белой чалме, тонок, как стрела, гибок, как стрела, смугл, как вар, с глазами и носом, как у орла. Ибн-Садиф Волгой поднялся на Каму к булгарам, теперь с Русью пробирался в Киев, в Царьград. Ибн-Садиф бродил по миру, ибо все изведал, кроме стран и людей... Ибн-Садиф поднялся на холм, на холме жгли костер, на плахе лежала обнаженная девушка с распоротой левой грудью, и огонь лизал ее ноги, кругом, с мечами в руках, стояли хмурые усатые люди, древний поп-шаман кружился перед огнем и неистово кричал. Ибн-Садиф повернулся, ушел от костра, спустился на волок, к реке. Уже померкла заря. Четкие звезды были в небе, четкие звезды отражались в воде. Араб взглянул на звезды в небе и на звезды в воде, - всегда одинаково дорогие и призрачные, - и сказал: - «Скорбь. Скорбь». За рекою выли волки. Ночью араб был у князя. Князь правил тризну. Араб поднял, как птичьи крылья, руки к небу, взметнулись белые его одежды. И сказал он голосом, напоминающим орлиный клекот:

- Сегодня ночь, когда ровно тысячу лет назад в Назарете Архангел сказал Богоматери о приходе вашего бога, Иисуса. Скорбь. Тысячу лет!

Так сказал Ибн-Садиф. Никто в таборе не знал о Благовещении, о светлом дне, когда птица не вьет гнезда... Слышишь, брат? Гудят колокола. Слышишь, как воют собаки?.. А над землей по-прежнему голод, смерть, варварство, людоедство. Мне жутко, брат.

Лаяли над холмом на выселках собаки. Ночь стала синей и холодной. Князь Константин присел на корточки, опираясь на трость, и сейчас же поднялся.

- Поздно уже, холодно. Идем. Очень жутко. Я ни во что не верю. Одичание. Что мы? Что наши чувствования, когда кругом дикари. Мне одиноко, брат. Мы никому не нужны. Наши предки не так давно пороли на конюшне девок в брачную ночь, брали к себе в постель. Проклинаю и их. Звери... Ибн-Садиф!.. - вскрикнул князь глухо, гортанно, дико. - Тысяча лет. Отсюда в Москву я, верно, пойду пешком.

- У меня, Константин, силы, как у богатыря, - Вильяшев говорил тихо. - Сломать, изорвать, растоптать хочется, а сладили со мной, как с дитятей.

Курган остался позади. Шли холмом. Обильная, разбухшая земля вязла в морозце, налипала на сапоги, связывала движение. Во мраке прокричали журавли, севшие на ночь. На лугу синел туман. Вошли в безмолвную деревню, за околицей лаяла собака. Шли бесшумно.

- В каждой избе тиф и варварство, - сказал Константин и замолк, прислушиваясь.

За избами на просеке из села девушки пели церковный тропарь о Благовещении. В весеннем настороженном вечере мотив гудел торжественно-просто и мудро. И, должно быть, оба почуяли, что тропарь этот непреложен, как непреложна весна с ее законом рождения. Стояли долго, переминая промокшие ноги. Каждый, должно быть, почувствовал, что в человеке течет все же светлая кровь.

- Хорошо. Скорбно. Это не умрет, - сказал Вильяшев. - Из веков.

- Удивительно хорошо. Странно хорошо. Жутко хорошо! - отозвался князь Константин.

Из-за угла вышли девушки в пестрых поневах, прошли мимо чинно, парами, запели:

 

Богородице Дево, радуйся!

Благодатная Марие, Господь с Тобою.

Благословенна Ты в жена-ах...

 

Повеяло землей - сырой, обильной, разбухшей. Девушки шли медленно. Братья стояли долго, пошли тихо. Кричали полночные петухи. За холмом поднялся последний перед Пасхой месяц, кинул глубокие тени.

В избе было темно, сыро и холодно - так же, как в день смерти Натальи, когда хлопали беспрестанно дверьми. Братья разошлись по своим комнатам быстро. Не разговаривали, свечей не зажигали. Константин лег на постель Натальи.

На рассвете брат Константин разбудил Вильяшева.

- Ухожу, прощай. Finita. Из России, из Европы уеду. Нас в округе стервятниками звали. Травили борзыми волков, людей, зайцев. Скорбь. Ибн-Садиф.

Константин зажег на столе свечу, прошелся по комнате, и Вильяшев поразился: на стену, выбеленную известкой, преломленная сквозь синий рассветный свет упала синяя тень брата, удивительно синяя, точно на стену пролили синьку, и брат, князь Константин, казался мертвым.

Никола-на-Посадьях.

6 апр. 1919 г.

↑ 826