Контрабасы или дикие гуси войны №1 (30.08.2015)

Сергей Герман

 

 

(повесть о чеченской войне)

 

редакция:

 

Антонины Шнайдер-Стремяковой

 

«Защита Отечества является долгом и обязанностью гражданина Российской Федерации».

 

 

Ст.59 Конституции РФ

 

 

Вся эта история выдумана от начала и до конца – ничего этого не было. Не было чеченской войны, не было тысяч погибших, раненых, сошедших с ума на этой войне и после неё. Не было обглоданных собаками и крысами трупов, человеческих тел, сваленных в грязные ямы, как отбросы. Не было разбитых российскими ракетами и снарядами российских городов и сёл.

И много ещё чего не было. Как не было и никогда не будет меня. Все совпадения с реально существовавшими людьми и реально происходившими событиями рекомендуется считать совершенно случайными и абсолютно непреднамеренными.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Сергей Герман

 

 

Пролог

"Дикие гуси" — так в средневековье именовали ирландских солдат, отправлявшихся воевать на чужбину. Российских солдат-контрактников, воевавших в Чечне, называют "контрабасами". Наверное, потому, что слова «контракт» и «контрабас» cозвучны. Да и Чечня-де «юре» пока ещё территория России. Кое-кто пробовал называть контрактников на западный манер – «псами войны» или «дикими гусями». Но это не прижилось. Контрабасы - лучше.

А вот чеченцев называют «чехами». Но об этом, думаю, все знают.

В 42-й мотострелковой дивизии, совсем недавно воевавшей в Чечне, солдат-контрактников было около 14-и тысяч. Возраст в основном от 19-и до 30-и, но попадались 35-и и даже 40-летние. В первую войну в Чечне воевал 694-й мотострелковый батальон, который неофициально называли «Казачий батальон имени Ермолова». Отчаянно сражался, безбашенно. Чехи его реально побаивались – там даже 50-летние дядьки встречались.

Когда Путин стал Верховным главнокомандующим, в Чечне стало меньше голодных и запуганных срочников. Воевали уже взрослые мужики, у большинства которых за спиной была не одна война.

Но, избавившись от одной болячки, военное руководство нажило себе другую. Профессиональной армией называют контрактников в газете «Красная звезда», на самом деле – это стихия.

Их не помордуешь, как солдат-срочников, не поморишь голодом.

Зимой 2000-го на моих глазах пьяные контрактники подняли c постели военного коменданта Северной зоны безопасности и чудом не набили ему морду за невыплату зарплаты. Я был свидетелем того, как осенью 99-го перед отправкой в Чечню солдат-контрактник напрямую спросил генерал-лейтенанта Бабичева, почему туда посылают неподготовленные подразделения? Стоявший рядом комбат от страха впал в ступор. Мысленно он прощался с должностью и готовился к самому худшему. Хотя, казалось бы, что может быть хуже Чечни?!

Но обошлось. Бабичев никого наказывать не стал. Среди генералов тоже ведь есть нормальные мужики. Ну, а комбат, после того как мы вошли в Чечню и обустроились, на радостях пил неделю.

Кто шёл в контрактники? Первая и очень немногочисленная категория - вояки. Дима Пушкарёв говорит: «Война - она, как наркотик, - затягивает». Сам Пушкарёв срочную служил «за речкой», потом несколько лет в ментовке, из которой его уволили за несдержанность и отмороженность, потом Чечня. В моей роте есть ещё несколько таких, как он. Для кого война стала профессией? Для тех, кто прошёл Афганистан, Приднестровье, первую чеченскую кампанию.

Деньги для них — дело второстепенное. Спустить за отпуск в кабаках тридцать, сорок, пятьдесят тысяч — «не проблема!» Поехать к морю на такси? «Легко!» Кончились потом и кровью заработанные «боевые» — новый контракт на полгода или год.

Но практически никто из контрактников не ставит цели на всю жизнь оставаться «на контракте». Если у кого и есть такие мысли, то очень быстро пропадают. Да и отцы-командиры после военных действий оставлять у себя людей воевавших не собираются. На контрактников смотрят, как на пушечное мясо недолговременного хранения, – не более.

Но есть и такие, как инструктор разведки Игорь Прибный или просто Степаныч – бывший подполковник РУБОПа, пенсионер по выслуге. Ему 44 года. Война - это его состояние души. В каком Степаныч здесь статусе - никто не знает, но боевые он не получает, несмотря на то, что делает самую нужную и опасную работу: ищет и снимает растяжки, ползает с разведчиками к чехам, натаскивает их, как снимать часовых, учит, как убивать ножом и ещё многому другому. Я спрашиваю:

- Степаныч, ты сколько раз на войне был?

- Пять.

- Не надоело?

- Надоело.

- А чего опять здесь?

- Профессия у меня такая, призвание - Родину защищать.

- А-аааа! Тогда понятно.

Ещё есть несколько хлопцев с татуированными пальцами. Перстни там всякие, что они означают, точно не знаю, но Степаныч просвещает:

- Ага, вот это - гоп-стоп, грабёж, то есть. А это - малолетка.

- Степаныч, а ты дискомфорта не испытываешь? Всё-таки мент, хоть и бывший. А это - урки.

Степаныч усмехается в свои вислые хохляцкие усы:

- Ну и шшо, Алоша?

Он зовёт меня Алоша. Когда Степаныч в настроении, то говорит на какой-то русско-украинско-белорусской смеси. Он называет её «балачкой».

Это они там были распиздяи, а здесь солдаты. У нас полстраны сидело. Если усих сидевших не брать, кто Россию захищати буде?

Всё правильно, кто будет защищать Россию?

Основная категория – это те, кто поехал на войну подзаработать. В России очередной кризис.

Границы голые. Охранять их дорого, в стране нет денег. Кому не лень, воруют и свободно вывозят ценности через границу, а внутри всё требуют и требуют сокращения вооружений, ухода из Таджикистана, демократии, многопартийности, свобод, денег. Но, похоже, что это уже не спасёт. Положение не изменится: промышленность стоит.

Зарплату не платят, талант торговать имеет не каждый, а семьи голодные. Деньги занимают друг у друга, у родственников, знакомых, друзей. Государство покупает за рубежом предметы повседневного спроса: мыло, стиральные порошки, туалетную бумагу.

После недавних взрывов в Москве правительство и СМИ назвали основной виновник всех бед – Чечня!

Индикатор народной ненависти сразу зашкалил. Страна захотела войны. Война была желанна многими. А что? С экономической точки зрения - война выгодное предприятие. Богатые захотели стать очень богатыми. Нищие озаботились свести концы с концами.

Путин пообещал контрактникам платить боевые - 800 рублей в день. Плюс основная зарплата. Плата за должность, звание, выслугу. Получалось много. Около тысячи рублей!. 1000 - 1300 рублей в день «боевых».

И народ стали вербовать деньгами. В военкоматы потянулись очереди тех, кто уже давно на завтрак, обед и ужин, а также на первое, второе и третье потреблял одни макароны. И каждый вечер в солдатских палатках диспуты: заплатят или, как всегда нае....т – нагреют в общем?

Больше всех распаляется Толя Беленко:

- Губу раскатали, дадут вам боевые... Как же! Да где Россия денег столько найдёт? Если учителям и врачам по полгода не платят?

Мы пытаемся подсчитать, сколько уйдёт на зарплату только нашей роте. А батальону? Полку? Ди-ви-зии?.. У-уууу!

Соглашаемся. Опять нае...т, то есть нагреют.

 

Как я стал «контрабасом»

 

Сколько водки можно выпить за три дня одному – три бутылки? Шесть? Десять? Ошибаетесь - ящик. Именно столько пустых бутылок я обнаружил однажды утром рядом с диваном. Прошедшее вспоминается с трудом, какими-то лоскутьями.

После первых пьяных суток водка идёт уже как вода. Организм не реагирует на вкус и запах. Я отрываю голову от подушки, наливаю половину гранёного стакана, выпиваю, отрубаюсь. Через час просыпаюсь, наливаю снова и снова отрубаюсь. Ночью просыпаюсь, вспоминаю, что живу почти в прифронтовой полосе. Здесь по ночам исчезают люди, угоняют скот, взрывают дома. Решил - живым не сдамся. Сваливаюсь с дивана, доползаю до шкафа, вытягиваю карабин. Здесь же и патроны. Один загоняю в ствол. Карабин кладу под подушку. Держитесь, суки!

Днём просыпаюсь от головной боли. Подушка сползла и голова моя лежит на деревянном прикладе. Вот блин, карабин-то мне зачем?

На пороге сидит кот. Смотрит голодными, злыми глазами. Тоже укоряет, сука! Решаю напугать неблагодарную тварь, два года назад спасённую мной от голодной смерти. Навожу на него ствол, плавно выжимаю спуск, хочу выкрикнуть - пуф-ф!

Не успел. Карабин дёргается в руках, сноп пламени и дыма. Ба-бах! Бля...! Забыл про патрон.

За секунду до выстрела кот испарился из комнаты. Вот что значит пройти школу выживания!... На обоях аккуратная дырочка с ровными краями. Чуть не оглох. В комнате воняет порохом. Пытаюсь высчитать, какой сегодня день - воскресенье или понедельник. Если выходной, тогда плохо. Все соседи дома, слышали выстрел, сейчас вызовут ментовку.

Звонок в дверь раздается минут через пятнадцать. Вот, суки, быстро же они, когда не надо! Превозмогая тошноту, плетусь открывать. Я никогда не спрашиваю через дверь — кто? Всё равно, если это за мной, то найдут. Не в квартире, так на улице. Или в подъезде. Или в лифте.

На пороге стоит Гена Щекотин. В руках у него полиэтиленовый пакет с характерными выпуклостями. Видать, Гена пришёл неспроста. Он - в прошлом офицер, замполит. Поговорить за жизнь - это у него в крови. Прямо с порога начинается погрузка.

- Зашёл к тебе сегодня в офис, а секретарша говорит, что ты три дня глаз не кажешь. Телефон молчит. Вот я и подумал, что надо зайти. Может, заболел. Твоя-то не вернулась?

- Не-е, Ген, не вернулась. И не вернётся. На прошлой неделе звонила, сказала, что разводится.

- Да-а, Лёха, дела. И чего им надо, дурам? Моя тоже сбрендила, говорит, забирай вещи и уходи. Можно, я у тебя с недельку перекантуюсь? А?

- Да живи, места хватит.

Гена достает из пакета бутылку пива – «Балтика», девятка. Это значит, что сегодня я вряд ли буду трезв.

Гена смотрит на стенку, его взгляд фокусируется на отверстии. Глазастый!

- А ты чего, не успел ремонт сделать, уже дырки в стене ковыряешь?

- Соседей слушаю, у меня там прокурор живёт. Так я теперь обо всех преступлениях в городе знаю.

Приятель начинает меня утомлять, хочу закрыть глаза и никого не слышать. Значит – развод, и Машка останется с ней. Никакой суд не оставит пятилетнюю дочь с отцом.

Ловлю себя на мысли, что совершенно не слушаю Генкин трёп. Пытаюсь сконцентрироваться.

- Вчера вечером видел Сашку Мартынова, у нас гаражи рядом.

Вот Генка, мудак, одно слово - замполит. Никак не может коротко. Мартынова я знаю, мой гараж тоже рядом. Сашка служит в военкомате. А чего он с дырки в обоях переключился на военкомат?

- Так вот, Сашка сказал, что с Чечни будут выводить всех срочников, теперь воевать будут только профессионалы, контрактники. Военкомат уже объявил набор. Вот я и говорю, давай наших ребят наберём с десяток – офицеров, спортсменов, афганцев и пойдем.

Перспектива посвятить свою жизнь армии как-то не улыбается. Спрашиваю:

- А на сколько контракт?

- На полгода всего. Смотри, я уже всё продумал. Сейчас поживу у тебя, завтра поеду к Сашке, напишу заявление. Через пару недель уеду. Моя кикимора хватится, а меня - тю-тю - нет. Где? В Чечне. Вот тогда она локти кусать и начнёт. Ещё и капусты срублю, обещают хорошие деньги платить, каждый день по штуке боевых закрывать.

У меня перед глазами качается потолок. А что? Может быть, это выход? Почему бы не съездить, не повоевать и, если уж погибнуть, то умереть, как мужчина, на на войне!

Утром я отправляюсь в городской военкомат. Городок у нас небольшой, все друг друга знают. Встретили меня, если не хлебом-солью, то с необычайной вежливостью и через пару недель я уже был на базе 135-го мотострелкового полка, где формировались и проходили боевое слаживание контрактные роты. Из моего города здесь человек пятнадцать, многих я знаю. У Рашида Шарипова в прошлом - Афган, он входил туда в декабре семьдесят девятого, с мусульманским батальоном. Андрей Шашорин воевал в Осетии, Митя Першин в первую войну попал в мясорубку под Орехово, с Ермоловским батальоном.

Нас ждут палатки, получение обмундирования, техники, оружия. За неделю мы должны снова научиться стрелять, ползать, кидать гранаты, убивать ножом, прикладом, сапёрной лопатой. В нас должны проснуться рефлексы, некогда привитые в могучей и непобедимой Советской армии, но это в теории. На деле первые полдня мы проводим на вещевом складе, где долго и нудно переругиваемся с пройдошистого вида прапорщиком. Обмундирование выдаётся по старому армейскому принципу большим - маленькое, маленьким - большое. Мне достаётся бушлат 62-го размера и такая же шапка. Этот принцип в русской армии соблюдается с незапамятных времён. Скорее всего, своим внешним видом мы должны устрашить противника.

Кого-то осеняет налить прапору.

Из моей сумки извлекается фляжка со спиртом, после этого дело идёт веселее. Во второй половине дня поступает команда пристрелять оружие. Подобревшие после каши и кильки в томате российские рейнджеры тянутся в сторону стрельбища. Офицеров почему то не видно, занятия проводит Прибный.

-Хлопцы, едем на войну. А там самый верный друг и товарищ – это ваш автомат. Вы с ним спите, ходите в сортир, и, если очень повезёт, даже к блядям. Из него вам придется стрелять, чтобы защитить себя и своих товарищей. Чтобы убить врага. Чтобы остаться в живых. А чтобы автомат не подвёл вас в решающую минуту, он должен быть вычищен, смазан и пристрелян...

Из автомата он стреляет как Бог. С правого плеча, с левого. Садит с обеих рук. Одиночными. Короткими очередями. Длинными.

После стрельбища я знакомлюсь с вверенной мне боевой единицей. По штатному расписанию я старший стрелок БРДМ-2, то есть бронированной разведывательно-дозорной машины, или братской могилы. Машина мне нравится, классный такой агрегат. Защищённая бронелистами, со всеми ведущими колесами, плавающая, прыгающая, да ещё и вооруженная двумя пулеметами. Собственно, эти-то пулемёты и ввергли меня в смущение. Срочную я служил в спортроте, пулемёты видел лишь в кино, поэтому имею о них самое смутное представление.

Как же из них стрелять?

Я сижу на броне, ногами в люке, и считаю птиц, ворон, другие здесь почему-то не водятся. Приходит мысль изучить матчасть на практике. Соскальзываю в люк, прыгаю на «табуретку». Припадаю к резинке триплекса, в перекрестье прицела вижу брезентовые палатки, снующих людей.

- Огонь!

Поочередно жму кнопки электроспуска на рукоятке вращения башни. «Та-та-та-та-та!» — в моём воображении это бьет «малый» пулемет. И следом грохочет крупнокалиберный КПВТ: «Дах-дах-дах-дах!» Представляю, как пахнет порохом, слышу как по броне стучат стреляные гильзы. В ту же секунду понимаю: это не гильзы, по броне бьют железякой. Высовываю голову из люка. Рядом с машиной толпа офицеров. В центре некто в костюме с галстуком и шляпе. На заднем плане мелькает испуганное лицо комбата. Меня озаряет: таким важным и с такой свитой может быть только ...президент России! Прыгаю на землю.

Шляпа укоризненно качает головой.

-Это же потенциальный убийца, И таких людей вы посылаете в Чечню, для наведения конституционного порядка? Понимаешь...

Ко мне подбегает какой-то подполковник с совершенно белыми глазами.

- Кто такой?! Какого х... ты тут на людей пулемёты наводишь?

-Да я... стрелок...

- Какой мудак ему пулемёты доверил? Хотите, чтобы он всех перестрелял? Немедленно снять!

Комбат делает страшное лицо, машет рукой:

- Брысь!

Свора движется дальше. Уф-фф! Пронесло.

Спрашиваю дневального, стоящего под грибком:

Сеня, что это было?

Чего?..

Кто этот, в шляпе? Главное лицо государства?..

Нет. Хуже! Правозащитник. Из Москвы.

Под вечер разбредаемся по палаткам. В печке-буржуйке потрескивают дрова, в открытом пологе виднеется холодное звёздное небо. Утром появляется командир роты. Майор! Косая сажень в плечах. Красавец! Прямо хоть сейчас на плакат „ Армия – это школа жизни!»

У нашего командира изрядно помятое лицо, зато он в новом комке, сверкающих гуталином берцах.

- Здравствуйте товарищи солдаты!

- Здра-ра- ра..!

Кто-то крикнул «генерал», кто-то – «полковник». Шашорин, кажется, вообще послал его к матери, в общем, всем было пофигу. Ротный почему-то сразу начал кричать:

- Я, майор Дронов, буду командовать вашей ротой!

Ну что ж, командуй. Посмотрим. Шашорин толкает меня плечом: «Смотри, у ротного трясутся колени». У нашего командира, действительно, наблюдался тремор конечностей. Причина, скорее всего, в глубоком похмелье.

Бойцы, за неделю вы должны научится воевать! Незаконные бандформирования... тра-та-тата... вы с честью... тра-та-та... мирное население... тра-таа-та... тра-та-та... Нас ждут в Чечне, очень ждут! Мирные жители Чечни устали от войны ...тра- та-та ждут, когда вы освободите их от ваххабитов....Руководство государства приняло решение!..тра- та-та...

Блин, где-то я уже это слышал.

После завтрака мы чистим и собираем оружие. Потом разбираем и снова чистим. Новенькие автоматы пахнут железом и ружейным маслом.

К вечеру пошёл дождь. На сапоги налипли комья грязи, бушлат стал похож на тряпку, которой вымыли пол. Пропахшая дымом палатка кажется раем. Пришлось выделить всем по пятьдесят грамм из заветной фляжки.

Ночью проснулись от стрельбы. Часовой застрелил корову, которая ночью не захотела остановится на окрик «Стой. Стрелять буду» и при выстреле в воздух рванула с перепугу на часового. «Нарушитель» был убит.

Утром корова была отправлена на кухню, а бдительный часовой на утреннем построении получил благодарность от командира роты и пожизненный позывной – «убийца».

После построения Прибный придумал развлекалочку. Приказал притащить с кухни внутренности убиенного животного. Коровьи кишки затолкали в солдатское обмундирование. Нам ставилась задача обыскать чучело и найти спрятанные документы.

Копаться в осклизлых кишках неприятно, но надо через это переступить, иначе как потом убивать людей, то есть бандитов?

Степаныч много рассказывает о первой чеченской и о новогоднем штурме Грозного. Были большие потери потому, что мальчишки-срочники были не готовы убивать, их не готовили к войне в собственной стране.

Прибный вбивает в наши головы:

Разведка называется разведкой не потому, что быстро бегает, бесшумно ползает и метко стреляет. Разведка выполняет специальные задачи — те, которые никакой суперловкий и супербыстрый спортсмен выполнить не сможет в силу их полной аморальности. Настоящий разведчик, чтобы не засветить группу, должен суметь убить невинного человека. Пусть даже это будет женщина или ребенок. И делать это надо спокойно, без истерик, соплей и сантиментов. Настоящий разведчик ради выполнения боевой задачи должен уметь преступать закон. Иногда врать. Поступаться принципами морали! Забыть о том, что такое хорошо и что плохо!..Ради одного - выполнения боевой задачи! Получения информации или уничтожения противника! Это надо запомнить всем.

Мы дружно киваем головами. Всё понятно. Хотя лично мне не понятно. Как это убивать детей?! Мы что – беспредельщики? Или фашисты?

Перекур.

Мы закуриваем. Прибный при курении прячет сигарету в кулаке, чтобы не был виден огонёк. Ловлю себя на мысли, что копирую его жесты. Степаныч докуривает сигарету, бережно заворачивает её в клочок бумажки, прячет в карман.

- Продолжим, головорезы.

Мы сдержанно гогочем.

- При работе с объектом, его задержании, допросе, конвоировании вы должны задавить в себе все чувства к нему, иначе появится психоэмоциональная зависимость. Рано или поздно вам станет его жалко, потом начнёте ему сочувствовать, потом появится желание помочь. В конечном итоге вы просто не сможете заставить себя нажать на спусковой крючок. Или наоборот. Сначала объект вызовет антипатию, потом стойкую неприязнь, потом ненависть. В итоге, вместо хладнокровного проведения операции начинается фейерверк эмоций. А где эмоции, там нет места трезвому расчёту и прогнозированию ситуации. Это почти всегда ведёт к срыву операции.

Я начинаю размышлять: смогу ли я убить ножом? Не животное, а человека? И отвечаю без колебаний. Да! Смогу! Мысль об этом почему-то не заставляет содрогнуться.

Так прошло семь дней.

...Однажды утром нас разбудил прапорщик – старший по лагерю. Было жутко и холодно. В морозном ноябрьском небе над огромным военным муравейником, над заиндевелыми стволами пушек и пулемётов бронемашин, косящихся в сторону гор, над трубами остывших буржуек тускло мерцала луна – солнце мертвых. Не хватало только красноликого всадника с копьем и Сатаны, разрушающего город.

 

Чечня

 

Мы, не выспавшиеся и раздражённые, грузим своё барахло в грузовики. Везде стоит удушливый запах солярки и выхлопных газов.

Часа два мы разбираем и таскаем палатки, десятки ящиков с патронами и гранатами, тушенкой и рыбными консервами, мешки макарон, крупы, сахара. Какие-то бидоны. Печки-буржуйки... Фу-ууу, слава Богу, загрузились.

Потные и усталые лезем на броню, пристегиваем магазины, кто-то крестится. Мы идем колонной. Рыжая чеченская степь, побитые пулями редкие столбы. Дорога в ухабах и колдобинах. Везде тяжелая бронетехника и вооруженные люди в военной форме. Вдалеке в небе висит громадное облако дыма.

Это Грозный. Он горит.

Чувство тревоги не покидает ни на мгновение. Ощущение, что мы оказались в эпицентре боевых действий. Мозг разрывает какой-то иррациональный сюрреализм, рождающийся на почве подобных войн, в ста километрах отсюда – мир и ночные огни курортного Пятигорска, а ты в окопном дерьме.

На броне БМП холодно, сидим на подушках и казенных матрасах. Рядом со мной Степаныч:

- Ты запомни, Алоша, большинство потерь на этой войне от подрывов. В прямом боестолкновении сейчас потерь почти нет. Это я к тому, что в атаку сейчас «героические повстанцы» не ходят. И все эти рассказы об отважных сынах гор, не прекращающих освободительную борьбу против оккупантов, просто сказки дядюшки Римуса.

На самом деле всё обстоит иначе. Тёмной ночью злой чечен заложил радиоуправляемый фугас, потом с безопасного места нажал кнопочку и подорвал БТР или грузовой борт с живой силой. Погиб один федерал, пятеро получили ранения. Отважные мухаджиры потерь не понесли. Поэтому передвигаться желательно на броне, при подрыве больше шансов остаться в живых.

Странно, но я не боюсь подрыва, я боюсь одиночества. Зачем она забрала Машку?

Сквозь гул мотора слышу голос Прибного:

При движении по городу другая головная боль — снайперы. Наловчились, суки бородатые, за пять лет нашего брата на мушку подлавливать. Работают обычно из полуразрушенных домов. Садят метров с пятисот-шестисот. Отстрелялся, винтовочку спрятал, отошёл. И не прикопаешься к нему, мирный чеченец, у него такой же паспорт, как у тебя, прописка, семья.

Я подаю голос:

- А что делать, Степаныч?

- Сложный вопрос, Алоша, но я бы сделал так. Прежде всего, назвал бы весь этот бардак так, как он этого заслуживает - войной. Потом в соответствии с законами военного времени отселил бы из прифронтовой полосы мирное население. Ну, а с теми, кто остался, работал бы как с потенциальным противником.

Я уточняю:

- Мочил бы в сортирах?

Степаныч соглашается:

- Да, и в сортирах тоже.

Я потуже запахиваю бушлат. Значит, будем мочить. Дрожите супостаты. Через пару часов колонна остановилась в чеченском селе. Степаныч уходит к ротному. Оглядываюсь по сторонам. Свинцовое небо, серые дома. Окна заклеены газетами. Почему-то нигде нет занавесок. Под ногами раскатанная колёсами липкая чеченская грязь. На перекрёстке чёрными воронами торчат несколько стариков в каракулевых папахах.

Нам отводят двухэтажное здание дома быта. В нем разбиты все окна, на двери надпись мелом: «Минировано». Под окнами - россыпь стреляных гильз.

Двор напоминает свалку, везде валяются ящики, стулья, прошитый очередью холодильник с оторванной дверцей, тряпье, консервные банки, котелки. Вдоль забора располагаются огневые точки.

Пока личный состав тусуется во дворе, собирая мусор и устанавливая полевые кухни, сапёры ищут в здании растяжки. Растяжка – это, как правило, ручная граната, у которой уже разогнуты или отломаны кончики усиков, а к колечку привязана тонкая, но прочная лесочка. Или проводок. Это не принципиально. Главное, чтобы он был прочный и не блестел. Второй конец провода крепится к чему-нибудь такому, что может сразу привлечь внимание.

Когда рычаг-предохранитель отлетает, ударник под действием боевой пружины накалывает капсюль-воспламенитель. Через три-четыре секунды по горючему составу замедлителя огонь доходит до капсюля-детонатора. И если щелчок воспламенителя ещё слышен, то взрыв уже нет.

Степаныч рассказывал, что в первую войну чехи любили минировать кастрюли с едой, подкладывать растяжки под тела погибших или под оружие.

Есть, нашли. Черноусый сапёр держит в руках две эфки в зелёных ребристых рубашках. Вот твари бородатые. Не-е-ет! Только мочить.

Подъезжает УАЗик военного коменданта. Пока полковник Волошин о чём-то совещается с ротным, его водитель вытаскивает из какого-то шкафчика ковёр и прячет его в машину. Наверное, увезёт трофей домой в качестве репараций.

Это была самая настоящая война. С погибшими и ранеными, взрывами, пожарами, грабежами. Она шла своим военным ходом, несмотря на то, что её то стыдливо называли контртеррористической операцией, то восстановлением Конституционного порядка. Понимание этого сводило с ума и лишь воспоминания о прошлой жизни, о дочери терзали мою душу, будоража простые чувства, забитые ежедневной тоскливой суетой.

Точно такой же ковёр висел в детской у Машки. Я заплатил за него пять тысяч. Или семь?

На душе почему-то муторно.

Позывной

 

В современных и плохих фильмах о войне бойцы и офицеры обращаются друг к другу исключительно по фамилии. Или по званию, типа:

- Товарищ рядовой, я приказываю вам подавить огневую точку противника!

А рядовой отвечает

- Есть, товарищ сержант. Разрешите выполнять?

А в боевых условиях не до уставщины. В бою некогда выговаривать звание или фамилию, поэтому бойцы общаются между собой при помощи жестов, друг друга называют прозвищами. Прозвища – это не клички, клички – у собак. У разведчика или бойца спецназа- позывной. Что он означает? Это его второе имя. Причем именно под этим, придуманным, именем солдат или офицер тянет лямку, воюет и погибает. Такова специфика военной работы.

У чеченцев, насколько я знаю, то же самое. Но чехи любят присваивать себе громкие прозвища, которые называют позывными. Например, полевой командир Абубакаров Тимур назвал себя "Шторм", Осмаев Ризван - "Коброй". Исмаилов Хусейн имел позывной "Патруль"- и еще множество других не менее напыщенных. Встречались даже романтики: "Капитан Клос", "Черная чайка", "Брат эфира", «Серебряный Лис», «Фантомас».

В российской армии никаких правил для подбора позывных нет. В разных подразделениях действуют разные требования к этой процедуре. Как правило, позывной каждый выбирает сам. В основном не мудрили - за основу бралась фамилия. Учитывались также род деятельности и характерные особенности бойца. Так Липунов стал просто Липа, Спесивцев - Псом, Серёга Белов - Зайцем.

Степаныч говорит мне.

- Надо и тебе, Алоша, позывной подобрать, чтобы был, как все приличные люди.

- Надо - так надо. Можете звать «полковником».

- Полковник не пойдёт, ротный обидится. Он ведь всего лишь майор, да и позывной длинный. В бою не всегда выговорить успеешь. Давай по фамилии, ты у нас Майер, значит будешь - Майором

Я согласен - буду Лёша Майор.

 

Чехи

 

Майор Дронов тычет пальцем:

-Ты, ты, ты и ты пройдёте к школе. Есть информация, что в доме напротив кто-то прячется. Дом нежилой, хозяева уехали ещё в первую войну. Посмотрите, что и как.

Я, Заяц, Першинг и ещё какой-то парень из первого взвода идём к школе. Указанный дом зарос бурьяном, саманные стены покосились, окна заклеены газетами. На двери висит большой замок. Досылаю патрон в патронник, приклад упирается в плечо. Я сглатываю слюну, мне не по себе. Вполне допускаю, что сейчас придётся стрелять по людям. Я и Заяц страхуем окна, Першинг трогает замок. Он неожиданно легко открывается, дужку просто набросили для вида. Парень из первого взвода предлагает:

- А может сначала гранату? В первую войну так и делали.

Першинг отрицательно качает головой:

Не надо, потом прокуратура затаскает, - коротко выдыхает: помоги, Господи!

Мощным плечом вышибает двери и ревёт:

Лежать, суки!

Мы стоим у окон, готовые в любое мгновение открыть огонь. В доме тишина. Оглядываясь по сторонам и выставив вперёд стволы автоматов, медленно крадёмся в дом. Маленькая кухня, через неё дверь в единственную комнату.

Сердце колотится где-то в горле, готовое вот-вот выскочить. Дыхание срывается...

В комнате никого нет, пожелтевшая от времени побелка на стенах, полное отсутствие мебели. На грязном полу лежит окровавленный матрац, рядом – ведро с водой, несколько использованных одноразовых шприцов, куски простыни.

Это лёжка. Уже пустая, ушёл волчара. Мы выходим из дома, разряжаем автоматы. В душе копошатся непонятные чувства: с одной стороны, радость от того, что сегодня пронесло; с другой, сожаление, что ничего не произошло. Как в электричке, купил билет, а контролёры прошли мимо. Досадно! Душа требует адреналина.

Неожиданно раздаётся выстрел. Боец из первого взвода отстегнул рожок, но забыл передёрнуть затвор, чтобы выкинуть патрон из патронника. Вот мудак! Вполне мог и кого-нибудь пристрелить.

Надо срочно валить. Сейчас, услышав выстрел, примчатся комендачи или омоновцы, стыда не оберёшься. Или придётся опять играть в войнушку со своими.

На улице, рядом со школой, стоят несколько молодых чеченских парней. Все в кожаных куртках, норковых шапках. Оружия, вроде, нет, но смотрят насмешливо. Один из них всматривается в наши шевроны, нашитые на рукавах бушлатов и медленно с издёвкой читает:

- Россий-ска-я а-рмия-я-яяя.

Они совсем не похожи на несчастных аборигенов, жертв российской военщины, дерзкие, наглые. Вызывающе смотрят в лицо. Не отводят взгляд. Упиваются своей безнаказанностью.

Запоминаю лицо читающего. Высокий, худой, сильно сутулившийся, щетина, дерзкие глаза.

- Сука, дать бы тебе прикладом по башке!

 

Мирное село

 

Село, в котором расположилась рота, считается мирным. До Грозного - километров пятьдесят, боевиков нет. Уже нет или пока нет, вопрос риторический. Но в любом случае не рекомендуется гулять одному или без автомата. И весь район является сегодня одним из самых спокойных в республике, поскольку он расположен не в горной, а в равнинной части Чечни.

Но это обстоятельство никак не свидетельствует о лояльности местных жителей к властям и российской армии. Считается, что "равнинные" чеченцы в отличие от "горных" отличаются более высоким образовательным уровнем, большим миролюбием и пророссийскими настроениями. Отчасти это справедливо, наверное, в отношении тех районов, заселение которых проходило в годы Советской власти, когда чеченцы интегрировались в производственный процесс местных колхозов и предприятий, жили долгое время бок о бок с казаками и русскими, многое переняли из их быта, словом, "цивилизовались". Село, в котором стоит наша рота, начало интенсивно заселяться чеченцами уже при Дудаеве и сопровождалось избиением, изгнанием, а то и убийствами жителей нечеченцев, в основном русских. Большая часть новых жителей именно из горцев, именно тех, о которых писал Лев Толстой в своём «Кавказском пленнике».

В их представлении любой иноплеменник – это существо низшего порядка. Потому в отношении коренного населения они никакими рыцарскими комплексами не страдали. Один из местных жителей рассказывал мне, что, когда российская армия после окончания перемирия вновь вошла в Чечню и пошли слухи о том, что всех повинных в захвате русских домов, убийствах и изгнании их владельцев будут судить и стрелять, многие, у кого были замараны хвосты, бросали дома и вместе со скарбом уезжали за Терек. Но потом, увидев, что нашему гаранту не до них и, убедившись, что возмездия опасаться не надо, вернулись назад.

А когда-то в этом селе жили казаки. Они дрались здесь за каждый камень, каждый метр земли, отбиваясь от воинственных горцев и не менее воинственных калмыков. Теперь только неухоженные могилы, разбросанные кое-где на окраине села, говорят о тех давно минувших временах.

В Гражданскую войну 25-летний белогвардейский полковник Васищев с сотней казаков взял здесь в плен целый корпус красных. А потом отпустил. Всех. Такая вот загадка тонкой белогвардейской души. Всё это я прочитал в одной книжке, найденной мной в школе.

На той же улице, где расположились мы, примерно метрах в ста, стоит школа. Раньше в ней учились дети, потом располагались боевики, а когда они ушли, двери и окна просто забили досками, написав на них мелом: Осторожно, мины!

Во время построения меня всегда мучает ощущение того, что кто-то смотрит мне в затылок с чердака школы. Вполне может быть, что на меня смотрят сквозь прорезь оптического прицела.

Сапёры во главе со Степанычем с самого утра чистят классы и помещения школы от растяжек. Мы с Саней Псом, вроде, как на посту, сидим на партах в разминированном классе и треплемся за жизнь. Пёс, бывший сержант внутренней службы, раньше охранял зону где-то в Сибири. Его фамилия Спесивцев, приехал в Чечню зарабатывать на квартиру. Как-то так получилось, что его сразу стали звать Псом, сначала за глаза, а потом и в лицо. Может быть, за прошлую должность, пёс конвойный, а, может быть, потому, что прозвище созвучно фамилии. Пёс не обижается. Болтаем о разном: о родителях, женах, об отсутствии у Пса жилья. О том, где и кем кто работал. Он очень удивился, узнав, что у меня свой бизнес, тесть генерал. Правда, я не стал уточнять, что тесть уже, наверное, бывший.

Пёс спросил:

- А зачем ты здесь?

Действительно – зачем?..

Классы загажены и изуродованы, завалены разбитыми, поломанными столами и партами. Они, конечно же, исписаны и разрисованы, как в любой нормальной школе: «Русик + Лайла= любовь, «Леча - ишак».

Когда-то в 10 классе мы с Вовкой Некрасовым тоже расписали свой стол мудрыми изречениями, типа: «Знания рождают грусть. Чем больше знаний, тем больше печали».

На следующий день в класс пришёл директор Владимир Андреевич Шкалович – суровый и немногословный мужчина, ранее занимавший командные должности на флоте. Меня он не любил. Вовку терпел, поскольку его отец возил на «Волге» секретаря райкома и пил с нашим директором водку в райкомовском гараже.

Шкалович посмотрел на меня суровым взглядом строгого боцмана:

-Завтра приведёшь в школу родителей, предупреди, чтобы принесли деньги на новый стол, 86 рублей 14 копеек. - Потом перевёл взгляд на моего подельника, подумал и добавил: или краску. Стол покрасить заново, чтобы утром был, как новый.

Вовка нашёл краску у отца в гараже. Весь вечер мы красили парту. Краска, вместо голубенькой, оказалось ядовито-синей, да ещё и замешанной на ацетоне. Стол, выкрашенный сначала масляной краской, а потом эмалью, вздулся пузырями и стал походить на отвратительную жабу мерзкого синего цвета. Мы просидели за этой жабой до конца года, а на выпускном Вовка на ней лишил невинности гордость нашей школы – Лену Лисицину.

По слухам, отличницу лишали добродетели до этого и после, так что Некрасову я не верю, вполне возможно, что он просто был пьян и ничего не понял.

В углу класса валяется разбитый школьный глобус, там же разбросаны старые тетради, газеты и учебники. Я подобрал хрестоматию по литературе. Теперь перед сном я читаю. Предпочитаю русских и зарубежных классиков.

В последнее время я физически не могу читать бред современных авторов по простой причине: ничего не понимают в жизни.

 

Бой с тенями

 

Мы спим в бывшем пошивочном цехе, переделанном под кубрик. Когда-то это была обычная, классическая, швейная мастерская со стенами, выкрашенными в голубенькую краску и побеленным извёсткой потолком; с решетками на окнах первого этажа, сваренных из прутьев арматуры; с разбитой доской передовиков производства; забытым в углу портретом вождя революции, обнаруженным в подвале; подвальными крысами, которые появлялись в самых неожиданных местах, внося крики и оживление в наш и без того беспокойный ритм жизни.

Степаныч раздобыл где-то двухъярусные металлические кровати с панцирной сеткой. Кровати кое-где покрылись ржавчиной, не хватает также металлических спиралей, но всё же это лучше, чем спать на деревянных топчанах, называемых вертолётами. Окна кубрика заложены мешками с песком, в углу печка-буржуйка. Для уюта и удобства мы притащили сюда стол и стулья. У входа - ящики с патронами, там же несколько автоматов. На стволы надеты солдатские кружки.

Я, не раздеваясь, падаю на кровать, автомат ставлю рядом с кроватью. Закрываю глаза и представляю, что держу в руке теплую Машкину ладошку. Медленно, но неотвратимо проваливаюсь в сладкую нирвану. Мне снится сон. Я - тряпичная кукла, обыкновенная марионетка, играющая в спектакле. К моей голове, рукам и ногам привязаны нитки, которые заставляют меня двигаться, шевелить руками, ногами. Левой...правой, движение руками, какие-то чужие, не мои слова

Вокруг меня такие же куклы. Мы исполняем всё, что нужно нашему кукловоду: ходим - дерёмся, смеёмся и плачем. Зрителей не видно. Но они где-то здесь, рядом, они наблюдают за нами, я ощущаю их присутствие, дыхание, взгляды из темноты. Мне некогда думать, в голове только одна мысль - не выпасть из ритма, шагать в ногу. Раз-два, прямо, раз-два, влево.

Внутри меня поднимается злоба и бешенство. Я хочу закричать: Не хочу! Я выхожу из игры! Но натянутые нитки не дают мне остановиться, и спектакль продолжается. Наконец, всё закончено, я стою на краю сцены с бессильно опущенными руками и вдруг слышу аплодисменты зрителей.

Просыпаюсь от частых хлопков тах-тах-та....та-татах....Это не овации, это садит пулемёт.

Бросаемся к окнам, превращённым в бойницы. В небо взлетают осветительные ракеты, оранжевые тени скользят по земле. На улице не видно ничего: темно-синее небо и чернота, и в этой темноте летят трассеры.

Беленко спросонья кричит:

- Блядь! Кто стреляет?

Ему отвечают:

- Кто, кто? Марсиане в пальто!

К пулемётным очередям добавляется стрекот наших автоматов. Прибегает Степаныч:

-Тихо, раздолбаи, прекратить пальбу!

Объясняет, что случилось. Ночью часовой заметил огонёк сигареты в слуховом окне на чердаке школы. Решил, что там прячется вражеский снайпер. С перепугу в течение двух минут расстрелял два магазина. Стрельбу услышал пулемётчик на крыше комендатуры, поддержал огоньком. Потом вступили в бой наши бойцы и омоновцы. Воевали полночь. Трупы боевиков в школе не обнаружили. Ротный сказал, что скорее всего ваххабиты унесли их с собой.

Чтобы отметить победу, Гизатулин достаёт из заначки фляжку с водкой, призывно машет мне рукой. Я в отличие от командира отделения разведки не лошадь, чтобы пить среди ночи, у меня есть принципы. Решительно отказываюсь. Утром, не выспавшиеся и злые, мы толпимся в кубрике. Слышно как за стеной орёт ротный:

- Где разведчики? Гизатулина ко мне!

Когда в армии тебя внезапно дёргают к начальству, не жди ничего хорошего. Ромка в полном ахуении. От него разит свежим перегаром.

Мляяя…Учует. Иди ты!

На сапогах ротного жёлтая чеченская грязь.

Где старшина?

У соседей, договаривается о взаимодействии. Я остался за него.

Майор разворачивает карту, тычет грязным пальцем.

- Сейчас берёшь БРДМ, троих разведчиков и выдвигаешься вот сюда. Там вас встретят офицеры военной прокуратуры и особисты, куда же без них. Остаётесь при них до особого распоряжения. Выполнять!

- Есть.

Похватали оружие. Заяц, Серый и Першинг прыгнули на броню. Я сел за пулемёт. Механика-водителя нет.

Митя Першинг бъёт прикладом автомата по броне.

- Механ!.. Механ бля! Где ты есть?

Андрюша Шашорин бежит лёгкой трусцой, в руках у него три сухпая.

- Чего разорались, на войну не успеете?

Механ злой, как собака. Пока мы прохлаждались, он с утра успел почистить пулемёты и перетащил в бардак боекомплекты для ПКТ и КПВТ.

Он долго не может успокоиться.

- Старшина, морда козья, два сухпая зажал. Наверное, опять чехам продал.

В Чечне воруют и продают всё, что можно. Все кто может. Генералы крадут эшелонами, удачливые прапора - машинами. Наш старшина меняет говяжью тушёнку на водку.

С кургана Грозный виден, как на ладони, вчера здесь откопали захоронение, братскую могилу.

В яме уложено несколько десятков тел славянской внешности. У всех руки скручены проволокой. Многие лица обезображены выстрелами, кажется, что головы им разбивали молотком или обухом топора. Глаза, уши, рты забиты землёй. Те, что лежат сверху, на вид совсем школьники, несчастное поколение семидесятых, недоедающие дети безработных отцов. Грязное, разорванное, прожжённое обмундирование, обезображенные тела.

Краем уха слышу, как майор-особист вполголоса рассказывает двум полковникам из штаба группировки:

- Их сюда согнали со всех фронтов, были и раненые. Голодом морили, били, как собак, до смерти, особенно офицеров и контрактников. Многие были просто живыми трупами, даже ходить не могли. Рыли окопы, строили укрепления. Яму эту тоже рыли сами. Ну, а потом перед нашим наступлением их и положили. Всех...

Мне становится плохо, к горлу подкатывает рвотный ком. Водки бы сейчас стакан – залпом.

Ноги становятся ватными, я присаживаюсь на корточки, прислоняясь спиной к колесу БРДМа. На их месте вполне мог и может оказаться любой из нас: Степаныч, Першинг, я. Как же страшно и больно им было умирать! Господи, куда я попал, зачем мне всё это?

Зачистка

 

На утреннем разводе ротный ставит задачу. Один взвод остаётся на базе для несения караульной службы, три выдвигаются на зачистку в соседнее село.

Работаем вместе с омоном и вовчиками-вэвэшниками из оперативной дивизии ДОН. Сводная колонна медленно втягивается в село. В голове постепенно возникает ощущение того, что всё идёт не так, как надо. Полная несогласованность действий, никто не знает, что надо делать. Полчаса стоим в селе, курим, озираемся по сторонам.

Кое-кто, не выдержав, пробирается в ближайшие дворы. Везде стоит тревожно-звенящая тишина. Селяне, поначалу прячущиеся по домам, начинают несмело пялиться на нас из-за заборов.

Командиры совещаются, бесконечно запрашивают комендатуру. Степаныч, похожий на большого и рассерженного медведя, трусцой направляется к командирской машине.

Наконец-то поступает команда блокировать и зачистить центр села. Бойцы бросаются вперёд, оцепляют два-три дома, следом идет группа блокирования и досмотра. Мы держимся компактной группой — я, Першинг и Пёс. Бредём по селу, сгибаясь под тяжестью бронежилетов. Внезапно вдалеке грохнул выстрел из подствольника, следом - автоматная очередь. Еще одна. Еще и еще.

Неприятный холодок в груди, замирает сердце. Вжимаю голову в плечи, но бегу к дому. Перед воротами плюхаюсь на землю. Где ребята, не вижу, но знаю, что они где-то рядом. Моё сердце, как птица, рвётся из груди, руки ходят ходуном. Рву застёжки бронежилета и, теряя шапку, выскальзываю из лямок. Бросаю броник, всё равно в военных действиях он бесполезен. Его пластины пробивает пуля от "Калашникова" любого калибра, а от снайперской винтовки тем более.

Без «броника» становится легче. За моей спиной раздаются автоматные очереди. Бьём по окнам. Стреляем из автоматов, подствольников.

В ответ раздаются ответные очереди. Ощущение, что стреляют в меня. Из дома вырывается несколько мужчин, через двор бегут в соседние огороды. Следом за ними рванули Першинг и ещё несколько бойцов. Раздаётся несколько одиночных выстрелов. Стреляет наш снайпер, он у нас совсем недавно, я даже не знаю, как его зовут.

Во дворе, прислонившись спиной к стене дома, сидит старик-чеченец. На его ногах резиновые калоши, надетые на толстые носки. Скрюченные от старости руки сжимают толстую палку. У старика, как у тигра, жёлтые от ненависти глаза. Мы с автоматами в руках пробегаем мимо. Перщинг с бойцами за ноги тянут трупы двух мужчин. У одного из них выбритая голова и борода. Брюки заправлены в носки. Прибный разрезает на нём штаны, нижнего белья нет - без трусов, значит ваххабит.

Из горящего дома прикладами выгоняют мужчину лет сорока. Он небрит, на лице кровь. К дому подошёл БТР. Задержанному чеченцу связывают руки бельевой верёвкой, на голову натягивают куртку, заталкивают в БТР. Дом продолжает гореть. Во дворе на окровавленном и подтаявшем от жара снегу лежит несколько расстрелянных овец. Мне жаль бессловесных животных. Они-то уж точно ни в чём не виноваты. Возникает, но тут же пропадает мысль:

- Господи, их-то за что?..

Плачущие женщины за ноги тянут окровавленные пушистые тушки в сарай. Мы прыгаем на броню, подъезжаем к комендатуре. В кузове «Урала» привезли чеченские трупы, сбросили в чавкающую грязь. Завтра приедут родственники, завернут их в одеяла и увезут по домам, хоронить.

Пёс нервно курит, трогает меня за рукав:

- Лёха, ты знаешь, что такое «жопа»? «Жопа» переводится, как жизнь в опасности. Завтра могут ведь и нас в яму. Вот и выходит, что мы сейчас в «жопе».

(продолжение следует)

↑ 836