ПОняли и понЯли… (31.03.2017)


Антонина Шнайдер-Стремякова

 

Сечкин, известный в селе музыкант-певец, хохотнул:

- А Дунька, Дунька-то! В Берлинской филармонии побывала. Теперь ей не до нас – балалаечников...

- Точно, не до вас, – огрызнулась Дунька. – Филармония снаружи, скажу я вам, так себе, а внутри, ну, просто – шик-модерн. В первой части слушали песни Густава Малера, австрийского композитора и дирижёра, во 2-й – пятую симфонию ми минор Чайковского.

- Ми-и мино-ор!.. – съехидничал Сечкин. – Это вам не тяп-ляп.

Дунька продолжала, не обращая на него внимание:

- Боковые двери распахнулись, и на сцену в центре зала вышли артисты. Мужики крыльями замахали – выбросили фраки; женщины подобрали юбки – уселись.

Только уселись – вышел, ну, бурлак и бурлак. Зал захлопал, а артисты по команде «смирно» встали. «Бурлак» запиликал – скрипачи тож. Только угомонились – двери снова распахнулись, и вышел дирижёр. Ну, барин и барин – молодой, красивый, высокий, коротко стриженый, в чёрной тунике, а за ним в костюме цвета серой грязи лысый, без галстука, коренастый певец – ну, деревня и деревня!.. Баритон у его был, вроде, и приятный, но пел, скажу я вам, будто воздуха ему не хватало; к носу всё пальцем тыкался – проверял, сухо, нет ли.

Когда вальс играли, он шатался, качался, пучил глаза, топырил пальцы, вытягивался, словно воздух в лёгкие набирал, а набрав, опять пучил глаза – подсказывал, какую музыку играют, будто зрители дураки и не понимают... Так в деревне меж собой мужики у нас ругаются. Вроде, и хотят ударить, а смелости не хватает. Отступят и опять рванутся – решимость набирают. Глядеть на его кокетничание, скажу я вам, стыдно было.

В общем, не русская школа. У наших голоса – закачаешься, а у этого дыхание слышно. Музыканты во фраках, а он без фрака – деньги, видать, пропил. Ну, захлопали... Барышня букет вынесла – искусственный, по-моему.

А вторая часть, без певца, мне больш глянулась. Дирижёр то подпрыгнет, то замарширует, то замрёт – не столь слушать хотелось, сколь на его глядеть. Ему и пюпитр не нужен – в голове всё держит! Оркестром управлял, как командир боем, – то чуть больше огня, то чуть меньше. Пальцы танцевали, как танцуют пальцы звонаря. А скрипачи-и-и!.. Шо только они ни вытворяли! Били по струнам, как бьют по мокрому белью женщины вальками.

Когда лидировала труба, все создавали фон. Альты шуршали с первыми скрипками, а те цунами устраивали – скользили шумно и тревожно. Потом затихали, точно волны схлынули; потом опять, вроде б, волны боролись – не просто спорили, доказывали и, как вьюга, шумели-свистели – достигали такого форте и пиано, которые и в Лондоне не услышишь.

Здание большущее, а аншлаг... В спину артистам приставили жёсткие скамейки, так и они все были забиты. Удивляюсь, сколь в мире музыкальных людей, однако!..

Но германский зритель скупой: не подарили ни цветочка – не то, шо у нас. В конце вышла та же девица и с тем же букетом. Да рази ж так можно – уравнять певца и красавца-дирижёра!..

- Э-это ж на-адо!.. – вздохнул Сечкин. – «Аншлаг», «партер», «минор»... Я и словов таких не знаю. Чего там «форте» и «пиано» – Дунька «пюпитр» знает!.. Молодец, Дунька! Влюбилась, однако…

- Ну вас, дебилы, ничего-то вы не понЯли, – махнула она и двинулась прочь.

Сечкин догнал её, обнял: "Понимаешь, Дунь, – сморщился он, – они тёмные, не понЯли. Ну, не по-н-Я-Я-ли! А вот я – пОнял. Всё пОнял!"

июнь 2012

 



↑  464