Гарденины, их дворня, приверженцы и враги - ч.II (30.09.2016)


Александр Эртель

 

Часть вторая

 

VIII

 

За чаем в доме Рукодеева. Степной миллионер, исправник и

Филипп Филиппыч Каптюжников. Невинные беседы, в том

числе – о государственном преступнике Мастакове, и как

строится земская дорога. "Постучим, господа!" Явление

Николая. "Прибежище горьких дум". Стуколка, Анна

Евдокимовна, таинственные прогулки и скандал. Исповедь.

Счастливый Николай и благополучный Федотка.

 

 

По убранству и расположению комнат, в столовой дома, схожего с господскими домами средней руки, сидели и пили утренний чай Косьма Васильич Рукодеев; жена его - чопорная и некрасивая, с проницательным выражением в умных, узко прорезанных глазах; исправник из соседнего уезда, добродушный толстяк, низенький, коренастый, с брюшком, трясущимся от непрерывного смеха, и в расстегнутом мундире; молодой человек с прыщами на лице, с клочковатою рыженькою бородкой, сын небогатого помещика, и широкий в кости, обросший волосом арендатор с Графской степи, в поддевке и сапогах бураками. Наливала чай гувернантка - долгоносая, долголицая, мучнисто-белая особа с талией, как у осы. Поближе к самовару сидели дети - три девочки и мальчик. Взрослые, кроме гувернантки, недавно встали, потому что вчера поздно легли: до четырех часов играли в стуколку. Говорили о Тьере, о казнях коммунаров, о том, что лен поднялся в цене, о том, как наживается подрядчик недавно начатой железной дороги и какая будет выгода земству, взявшему концессию на эту дорогу, а главным образом о том, как вчера ловко подвел Исай Исаич, арендатор, исправника, Сергея Сергеича.

- Я вижу, у него, шельмы, туз и дама, - с оживлением рассказывал Косьма Васильич, - так сказать, по физиономии примечаю. Уж в этом случае я - Лафатер! И вдруг у тебя (к исправнику) король и валет, и ты ходишь с валета. Ну, думаю, сумеет ли Исай произвесть анализ? А Филипп Филиппыч, молодой человек с прыщами, сидит в трансе, трясется со своими козыришками. Бац! Исай выкладывает даму, и вам обоим ремиз.

- "Ха, ха, ха! - раскатывался исправник, придерживая руками живот. - Именно - произвел анализ! Именно - химик Исай Исаич!"

- "Хе, хе, хе|" - подвизгивал арендатор, плутовски подмигивая Сергею Сергеичу на молодого человека в прыщах.

Тот хмурился и презрительно кривил губы: он проиграл тридцать два с полтиной и теперь притворялся, что подобный разговор его нимало не интересует. Хозяйка любезно обратилась к нему:

- Вы, Филипп Филиппыч, вероятно, редко играете в стуколку? Вы очень горячитесь.

- Странно было бы, Анна Евдокимовна, ежели бы я играл часто, - язвительно ответил молодой человек с прыщами, - я, кажется, приготовляюсь в университет. Эксплуатировать человечество посредством картежной игры, кажется, не входит в задачи высшего образования.

- Ну, не знаю, во что оно там входит, но я отлично себя чувствую... Ха, ха, ха! - Исправник похлопал себя по карману.

- Надо полагать, полусотенный билетик заработали, Сергей Сергеич? - умильно спросил Исай Исаич.

- В деревне, голубчик Филипп Филиппыч, поневоле станешь играть, - как бы извиняясь за себя и за компанию, сказал Косьма Васильич, - конечно, я беру в рассуждение наши идеальные порядки. Позвольте узнать, как тут будешь служить прогрессу вот с этакими, так сказать, башибузуками? - он шутливо ткнул в исправничий живот.

Исправник так и покатился.

- Ха, ха, ха!.. Именно - башибузуки: именно - ловко сказал! Я, батенька, сижу на днях в клубе, - публика долго не собирается, - дай, думаю, посмотрю "Голос". У нас в полицейском управлении "Московские" получаются... Ну, батенька, я тебе скажу - пальчики расцеловал! Ах, разбойник, как он ловко подъехал под нашего брата. То есть с грязью смешал! Именно с грязью... Ха, ха, ха!

- Как же вы... так критически относитесь к полицейскому институту, а сами носите эти эмблемы? - и молодой человек кивнул на золотые жгуты исправника. Но слова молодого человека уж были совершенно непереносны для толстяка: он затрясся, закашлялся, замахал рукою на молодого человека. Все поневоле расхохотались, и даже сам молодой человек не мог сдержать самодовольной и снисходительной улыбки.

Отдохнув от смеха, Сергей Сергеич хлебнул из стакана и, наивно-хитрою улыбкой давая понять, что собирается уязвить молодого человека, сказал:

- А что, Филипп Филиппыч, какие вы имеете доходы от вашего собственного труда?.. Никаких? Чем же, осмелюсь полюбопытствовать, живете? Папенькиным?.. А тем не менее презираете помещичий институт! Ай-яй-яй, как же это так?.. Нехорошо, нехорошо-с! - и вдруг покинул притворно-серьезный тон и с громким хохотом воскликнул: Что, ловко, батенька, подъехал под вас? Уланом был-с, понимаю разведочную службу! Ха, ха, ха!..

Молодой человек побагровел до самых волос.

- Это, кажется, сюда не относится, Сергей Сергеич, - сказал он оскорбленным тоном, - это личности. И я удивляюсь, как вы позволяете себе...

Исправник сконфуженно развел руками:

- Ну, вот... ну, вот... и - личности, и пошел! Эдак, батенька, слова с вами сказать невозможно. Господа! Рассудите, пожалуйста, чем я мог оскорбить Филиппа Филиппыча?

Косьма Васильич торопливо вмешался в разговор.

- Ты всякого можешь оскорбить, Сергей Сергеич, - шутливо сказал он, - такие уж у тебя прерогативы.

- Хе, хе, хе... руки за лопатки и марш без излишнего разговору, - вымолвил Исай Исаич с тою целью, чтоб переменить предмет беседы.

- Именно - за лопатки, именно - без лишнего разговору, - повторил исправник, по привычке соглашаясь с тем, что казалось говорившему метким и остроумным, и с виноватым видом обратился к молодому человеку: Нельзя-с, Филипп Филиппыч; живи не так, как хочется, а как судьба велит. А затем, смею доложить, всякое место можно облагородить. - Он с достоинством тряхнул своими жгутами. - Прежде взятки брали, а я уклоняюсь от этой мерзости; прежде дрались, а я же вот третий год исправником и, благодарю моего бога, ни разу рук не пачкал. Я, батенька, понимаю молодежь... во многом сочувствую, да! Был и сам молод, и всякие там идеи... с благодарностью вспоминаю, батенька! Но вот третий год исправником и горжусь, что облагородил. Это, осмелюсь вам доложить, прогресс!

- Прогресс-то прогресс, - посмеиваясь и толкая под столом молодого человека, сказал Косьма Василович, - но ежели я, так сказать, распущу прокламацию насчет эдак социального переворота, ты ведь, пожалуй, не усумнишься в кутузку меня ввергнуть, а?

- Ну, уж нельзя, батенька, - служба! И рад бы, да не могу! Тут, брат, инструкция, циркуляры, строгости... Тут именно ничего не поделаешь. Уж это извини. Скручу, ввергну, не посмотрю, что приятель. Я, батенька, присягу принимал.

Вдруг Сергею Сергеичу представилось что-то смешное, он опять развеселился и захохотал:

- Знаете Мастакова? Ведь дурак? Уважаю наших помещиков, но про него всегда скажу, что дурак. Смотрю, что это мой помощник на себя не похож?.. Эдакую таинственность напустил, шепчется с приставом второго стана, в уезд зачем-то отпросился - пропадал три дня. Что, говорю, батенька, волнуетесь? Ну, наконец признался. Мастаков, изволите ли видеть, с мужиками там не ладит, вообще дурак, недоволен эмансипацией. Ну, и какие-то там глупости... При народе... дерзкие слова... одним словом, вздор! Он, говорит, нигилист, непременно надо, говорит, у него выемку сделать. Это у нас-то, в эдаком-то медвежьем углу нигилистов разыскал... ха, ха, ха! Ну, говорю, батенька, извините меня, но подите проспитесь - и, признаюсь, рассердился: если, говорю, вам угодно карьеру себе сделать, то это еще не причина ретрограда и дурака в государственного преступника превращать!

Все смеялись, один только молодой человек с прыщами хранил на своем лице загадочное и пренебрежительное выражение. Анна Евдокимовна подумала, что ему скучно, и с своею притворно-любезной улыбкой спросила:

- Когда же вы предполагаете поступить, Филипп Филиппыч?

- Зоологию теперь прохожу. Кажется, в августе начну держать экзамены.

- Третий год уж слышу: кажется, в августе начну держать экзамены, - прошептал исправник Косьме Васильичу и прыснул, закрываясь салфеткой.

Молодой человек побагровел.

- Извините, Анна Евдокимовна, - сказал исправник, давясь от усилия сдержать смех, - поперхнулся сухарем.

- Ничего, Сергей Сергеич, запейте чаем, пройдет, - тонко и уж непритворно лыбаясь, ответила Анна Евдокимовна и еще с более преувеличенною внимательностью спросила: Но с какими же пособиями... зоологию?

Молодой человек пожал плечами.

- Что ж поделаешь!.. Говорил папа выписать некоторые препараты, - не хочет. Приходится патриархальным способом - лягушек режу.

- Да? Но какие надо способности?

Молодой человек сделал вид, что это ему ничего не стоит.

- А я слышал: у лягушки, наподобие как у человека, невры есть, - вмешался Исай Исаич, - тронешь ее, она и пошевелит неврой, тронешь - и шевельнет.

Все засмеялись.

- Ты слышал звон, да не знаешь, где он, - покровительственно сказал Косьма Васильич. - По лягушкам изучают, так сказать, рефлексы: профессор Сеченов обдумал.

- А шут их... - сказал Исай, отмахиваясь рукою. - Вот хочу Алешку своего за границу отправить. Пущай у немцев ума набирается.

- А что ж гимназия? - спросила Анна Евдокимовна.

- Ну уж нет, сударыня, - вдруг рассердившись, сказал Исай Исаич, - я Алешку коверкать не намерен. Прошел четыре класса, - шабаш, будя! Помилуйте, скажите: я - коммерческое лицо, фирма, поставляю сало в Лондон и вдруг должен с комиссионерами вожжаться!.. Почему с комиссионерами? Потому родной сын за латынь да за греческий, а что нужно по торговому делу - ни в зуб. Нет, пущай к немцам едет.

Все с живейшим согласием побранили классицизм и поскорбели о том, что все-таки придется отдавать сыновей в классические гимназии. Особенно кипятился исправник.

- Некуда-с! - кричал он. - Единственная карьера, единственный путь для молодого человека!

- Хорошо вам с таким состоянием, Исай Исаич, - завистливо сказала Анна Евдокимовна.

- И, сударыня, какое же наше состояние! У вас, по крайности, вечность, неотъемлемое, роды и роды, а мы нынче здесь, а завтра - где будет угодно его графскому сиятельству.

- Ха, ха, ха! Каков? Сиротой прикидывается!..

А сколько у тебя, у сироты, земли графской в аренде? - воскликнул исправник, подмигивая слушателям.

- Хе, хе, хе!.. Да, признаться, побольше трех десятков тыщ.

- Не угодно ли!.. А бычков много ли отгуливаешь?

- Пять-шесть тыщ переводим в год.

- Не угодно ли!.. Ха, ха, ха... А овечек, сиротинушка, сколько "тыщ" переводите?

- Десятка три-четыре... Хе, хе, хе... Ну уж и насмешник вы, Сергей Сергеич!

Но Сергей Сергеич пришел в неописанный восторг, вскочил со стула и с хохотом, с криком топтался около Анны Евдокимовны.

- Нет, можете вообразить, каков! Именно - сирота!.. Именно - казанская сирота!.. Полтораста тысяч дохода, истину вам говорю - полтораста тысяч. Ха, ха, ха! Смотрите ж на него, - ну, похож ли? Ну, похож ли на миллионера?. Ха, ха, ха!

На подтянутых сухих щеках Анны Евдокимовны проступили малиновые пятна, ее губы начали вытягиваться в ниточку, глаза на одно мгновение остро и злобно впились в Косьму Васильича. Тот завертелся на стуле.

- Женщины обыкновенно не имеют привычки слушаться, Сергей Сергеич, - с ударением на особых словах сказала Анна Евдокимовна, - женщины - ретроградны, женщины - мелочны, наконец, женщины стесняют свободу, то есть мешают некоторым про-грес-сив-ным... (опять острый и злобный взгляд на Косьму Васильича) поступкам. Оттого и приходится ограничиваться небольшими средствами... И приходится калечить Володю (она кивнула на внимательно слушающего мальчика) классическим образованием.

- Аннет! Неловко... - умоляющим полушепотом сказал Косьма Васильич, показывая глазами на Володю.

Анна Евдокимовна вмиг собрала в порядок лицо и уже с обычною своею улыбкой продолжала:

- Рассудите, господа. Вот строится дорога. Сдаются великолепные подряды. У нас есть некоторая возможность. Твержу Косьме: поезжай к строителю, познакомься, тебе это ничего не стоит, у нас дети, имение дает доход все меньше... Мало этого, прямо писали ему, делали намеки. Рассудите, пожалуйста.

Сергей Сергеич, давно уже впавший в смущение от неожиданного тона Анны Евдокимовны и шумно, с деловым видом прочищавший свой мундштук, теперь встрепенулся и забормотал:

- Да, да, братец, съезди, съезди. Как же это ты, батенька? Именно - съезди! - и вдруг опять что-то вспомнил и с оживленным видом развел руками: Ну, уж я вам доложу - гра-а-беж! Были у меня кое-какие дела, прожил я там неделю... Да-с, могу сказать, наслушался, насмотрелся. Этот самый строитель, мужик, батенька, представьте, дает бал господам дворянам. Зима, трескучие морозы. Ну-с, находят самый большой зал в городе, докладывают... как его там звать?.. строителю. Жалует, осматривает. Толпа инженеров за спиною. "Будто тесновато", - говорит... как его там звать? Инженеры засуетились, размерили, смекнули в записных книжечках: "Точно так-с, оркестр из Москвы поместить негде-с". Тем не менее приглашения разосланы на завтра. "А как бы вы, поштенные, обдумали эфто дело?" - говорит... как его там звать? И обдумали-с. В ночь, с кострами, с освещением, согнали рабочих с железной дороги, соединили залу с холодным помещением, обили войлоками, обставили тропическими растениями. Сколько это стоило, можете вообразить... Ха, ха, ха!.. На чей же счет? Ха, ха, ха!.. Или представьте такой казус: именинник один из тамошних воротил. Ну, поздравления... Вдруг приносят посылку в рогоже. От кого? От... как его там звать?., от строителя. Развернули, глядят - простое железное из вороненой жести ведро. Именно - ничего более, как ведро. Подходят, осматривают - ведро! Ха, ха, ха!.. Ну, кто-то догадался поднять, чувствует - какая странность, тяжело. Рассматривают опять - жбан для жженки из чистого серебра, подделка под ведро! Умненькая штучка? Ха, ха, ха!.. А между тем этот воротила так себе, из второстепенных. Да что!.. Можете вообразить: весь город ополоумел. Именно - ополоумел! Шампанское, живые цветы, музыка из Москвы с экстренными поездами. Не веришь глазам. Именно - не веришь глазам.

- Но как же вы странно судите, Сергей Сергеич? - с досадой сказала Анна Евдокимовна; она все время, пока он рассказывал, нетерпеливо кусала себе губы. - Ведь концессия получена законным порядком? Подряды сданы по документам? А там уж его добрая воля давать балы.

- Именно - по документам, именно - его добрая воля, - торопливо согласился исправник и, сообразив, отчего сердилась Анна Евдокимовна, с живостью повернулся к Косьме Васильичу: - Да, да, батенька, съезди. Как же это ты? Именно - съезди. Можно славный эдакий подрядец ухватить.

- Так сказать, народное благо расхищать? - ответил Косьма Васильич, обращаясь к исправнику, но имея в виду Анну Евдокимовну. - Может, это и целесообразно с точки зрения семейственной основы, но мы с этим пока не согласны. Надеюсь, не согласны будем и впредь!

Исай Исаич опрокинул стакан, встал, перекрестился на образ, поблагодарил и сказал:

- Правильно, Косьма Васильич. Разбойники и грабители, одно слово! Чище нашего прасольского и посевного дела нет и не будет. Без обиды. Так, что ль, сударыня? Хе, хе, хе!..

Анна Евдокимовна не решилась противоречить миллионеру.

- Я не знала таких подробностей, - сказала она, натянуто улыбаясь. - Если это действительно так, то конечно...

- Именно - так, именно - разбойники! - с радостью подхватил Сергей Сергеич и, прислушиваясь, неслышно захохотал. - Что он ходит?.. Что он свистит?..

Оказалось, молодому человеку надоело слушать, и он ушел на балкон.

Все засмеялись.

- Вот репей, - проговорил Исай Исаич.

- Балбес! - шепотом сказал исправник. - Говорит - готовится, но сам решительно только за бекасами да за купеческими дочерьми. Именно - балбес. Вы заметили - рожу-то скорчил, как я о нигилистах заговорил? Ведь он себя первым заговорщиком считает... Ха, ха, ха!..

- Ну, зачем же? - уклончиво заметил Косьма Васильич. – Всё ж развитой человек. Почитывает, - и, посмеиваясь, добавил: - зоологию-то... по лягушкам...

Анна Евдокимовна ничего не говорила и только проницательно улыбалась.

- Ну, что ж, господа! - громко и будто вспомнив что-то чрезвычайно важное и не терпящее отлагательства, воскликнул исправник. - Постучим?

- Ишь разлакомился... хе, хе, хе!..

Хозяева с величайшею готовностью согласились.

- А то не хотите ли, в рамс вас научу? - предложил исправник. - Инженеры выдумали. Именно - любопытная игра. Сдается пять карт...

- Ну, ладно, ладно, вы и в старые игры ловко обчищаете... Какой там еще ранц! Хе, хе, хе!..

Вошел молодой человек с прыщами и, засунув руки в карманы брюк, мрачно и презрительно посмотрел на сидевших за столом.

- Ну, господа, что-нибудь одно, - сказал он, - или играть, или не играть. А то ведь первый час.

Задвигали стульями, стали подниматься. В это время в двери просунулась горничная - старая, некрасивая, под стать хозяйке и к гувернантке сказала:

- Сударыня, там какой-то человек Косьму Васильича спрашивает.

- Кто такой? Мужик? Скажи, чтоб после пришел. Теперь некогда.

- Никак нет, сударыня, приехал на паре с кучером, одет прилично, по-купечески.

- Да что ж он не с того крыльца? Кто такой?

- Не могу знать. Стоит, не раздевается, спрашивает Косьму Васильича. Молодой паренек-с.

- Ну, господа, идите пока, занимайте места, а я пойду узнаю, кто такой, - сказал Косьма Васильич и направился в так называемую черную переднюю.

Спустя минуту, из столовой можно было услышать любезное восклицание Косьмы Васильича:

- Ба, ба, молодой человек! Очень рад! Что же вы не раздеваетесь? Отчего не через парадный ход? Раздевайтесь, раздевайтесь! - и другой, пресекающийся от волнения, очень молодой голос: "Папенька приказали вам кланяться и вручить квитанцию... Просили извинить, что забыли..."

- Какую квитанцию!.. А!.. Вздор. Раздевайтесь. Арина, прикажи, чтоб лошадей убрали. Да самовар... Хотите чаю? Ну, разумеется. Как здоровье папашеньки? Входите, входите сюда... Э, да каким вы, так сказать, щеголем! Ну, очень рад.

В столовой осталась только одна гувернантка, в недоумении стоявшая около стола: она не знала, уходить ли ей или еще нужно кому-нибудь налить чаю. Затем она увидала, что в столовую как-то боком, слегка подталкиваемый Косьмой Васильичем, вошел красный, как кумач, юноша в несколько странном костюме. Он застенчиво улыбался трясущимися губами и смотрел с таким выражением, будто ничего не видел перед собою.

- Ну, и отлично, что собрались, молодой человек, - говорил Косьма Васильич. - Вот разрешите вас отрекомендовать: это наша гувернантка Елена Спиридоновка. Дайте-ка чайку, Елена Спиридоновка... да и мне за компанию.

Гувернантка церемонно присела, чуть-чуть улыбнулась на неуклюжий поклон юного человека и на его испуганно любопытствующий, кинутый на нее исподлобья, взгляд, - она бы нисколько не улыбнулась, если бы юный человек не показался ей хорошеньким, - и с подавленным вздохом снова уселась за самовар.

- Присаживайтесь... сюда, сюда, поближе. Не угодно ли... Мартиныч... извините великодушно, забыл, - сказал Рукодеев.

- Николай-с.

- Да, Николай Мартиныч. Экая память дурацкая! Не угодно ли папироску, Николай Мартиныч?

- Зачем же-с?.. Впрочем, позвольте...

- Ну, как?.. Почитываете? Интересуетесь?

- Да-с... по-прежнему-с.

- Хорошо, хорошо. Снабжу, книжками могу снабдить. Имею, так сказать, в изрядном изобилии... Ехали через***? Ну, как базар, велик?

- Обширный-с. Знаете, перед покосом, свободное время. И, несмотря на ранний час, много приметно пьяных мужичков-с.

- Пьют, пьют...

Косьма Василсьич легонько вздохнул.

- Российский недуг, в зелене-вине горе топят.

- Точно так-с.

Немножко помолчали. Косьма Васильич побарабанил пальцами и спросил:

- Ну, как вы там... почитываете? Что этот чудак... как бишь его... вольтерьянец?

- Агей Данилыч? Все по-прежнему-с.

- Да, да... Ну, и что ж, прекрасно проводите время?

- Обыкновенно, как в глуши... Скучно-с.

- Ничего, ничего, развивайтесь. Лишь бы охота - литературы достаточно.

Вот познакомлю вас... Знаете исправника Сергея Сергеича?

- Никак нет-с.

- Отличнейший человек. На такой ретроградной службе, но очень передовых мыслей. Ну, потом Филипп Филиппыч Каптюжников... тоже изрядный господин. Молод, но эдакое, так сказать, солидное развитие. Приготовляется в университет. Еще Жеребцов Исай Исаич, купец, но взирает на многое - дай бог хорошему прогрессисту...

- Это тот самый Жеребцов, чьих степи на Графской?

- Да, да, тот. Известный миллионер, На лице Николая изобразилось благоговение.

- С женой вас познакомлю...

И, вспомнив что-то важное на этом слове, Косьма Васильич вскочил, проговорив:

- Извините, на минуточку, я сейчас, - и быстро прошел к играющим.

- Что ж ты, батенька? Нас тут хозяюшка именно обобрала! - закричал ему навстречу исправник.

- Играйте, играйте, господа, - маленькое дельце есть. Аннет, поди-ка, пожалуйста, на два слова.

Анна Евдокимовна вышла за ним в соседнюю комнату.

- Вот видишь ли, Аннет, - заговорил Косьма Васильич, смущенно теребя бородку, - там приехал сын гарденинского управляющего... Ну, мальчик еще... ужасно дикий... несколько эксцентрик... Но эдакие, так сказать, задатки. Пожалуйста, полюбезнее с ним... а?.. Ты понимаешь, валуха очень недорого куплены... и вообще надо его ободрить...

Анна Евдокимовна только что взяла подряд два ремиза; кроме того, соображение о валухах показалось ей резонным.

- Ты меня, Косьма, удивляешь, - сказала она, - ты отлично знаешь, как я отношусь к твоим гостям...

Какая-то двусмысленная тень пробежала по лицу Косьмы Васильича.

- Ты предложил ему чаю? Потом приведешь его к нам. Да не играет ли он в стуколку?

После этого разговора Косьма Васильич возвратился в столовую развязнее, чем прежде. Перед Николаем стоял стакан чаю, а сам он с ужасно озабоченным видом смотрел на свои часы.

- Что смотрите? Времени еще достаточно, - весело проговорил Косьма Васильич и, скользнув взглядом по столу, сказал гувернантке: А нельзя ли, Елена Спиридоновка, вареньица?

Та выразительно посмотрела на него, сделала нерешительное движение, как бы готовясь встать, и сказала:

- Прикажете спросить у Анны Евдокимовны?

- Нет, нет, не беспокойтесь, пожалуйста! - смущенно и торопливо остановил ее Рукодеев. - Мы, так сказать, со сливочками... с сухариками... Зачем же вам беспокоиться?

"Экая деликатная душа!" - подумал Николай и влюбленными глазами посмотрел на красивое и добродушное, как ему казалось, лицо Косьмы Васильича.

За чаем просидели минут двадцать. Косьме Васильичу удалось за эти двадцать минут разговорить Николая и внушить ему даже некоторую смелость.

Дело дошло до того, что Николай рассмотрел, наконец, где он находится: желтоватые под дуб обои, желтый буфет, красивые стулья с резными спинками, высокие окна, выходящие в сад, белые двери, блестящие ручки на дверях, круглые, гулко ударяющие каждую четверть часы... Мало этого, лицо гувернантки, до сих пор представлявшееся ему каким-то неясным, расплывающимся пятном, теперь обрисовалось перед ним почти с теми же чертами, которые были и на самом деле.

Тем не менее Косьма Васильич не повел его к играющим, шумные голоса которых доносились за три комнаты, а предложил посмотреть библиотеку. Они прошли полутемным коридором в кабинет, и там у Николая сразу разбежались глаза на множество корешков с золотыми надписями, видневшихся в шкафах. На столе, рядом с образцами льна и пшеницы в тарелках, лежала еще не разрезанная книжка в серовато-пепельной обложке.

- Вот-с, - с гордостью объявил Косьма Васильич, - прибежище, так сказать, горьких дум и высоких помыслов. Смотрите и выбирайте, что вам потребуется. Подходите, подходите к шкафам!..

Николай покраснел от удовольствия, читал надписи и не знал, за что ухватиться. Наконец заглавие привлекло его:

- Вот эту бы, Косьма Васильич, если можно... "С петлей на шее"-с.

- Эту? Не советовал бы, Николай Мартиныч. То есть оно отчего не прочитать, но для развития бесполезно. Ерунда.

- А вот "Живую покойницу", Косьма Васильич?

- Ксавье де Монтепена? Занятно, спора нет, и даже, пожалуй, увлекательно, но... не советую. Вам непременно нужно начинать с эдаких... с эдаких, так сказать, прогрессивных сочинений.

- Так вам нельзя ли самим, Косьма Васильич? Вы, когда были у нас, изволили обещать... как ее?., вот доказывается, как обезьяна в человека оборотилась... Еще поэта Некрасова изволили обещаться. Да я еще вот что хотел попросить: нет ли у вас полных сочинений Пушкина? Мне столяр рассказывал очень любопытную историю - про Пугачева, и говорит, что это сочинение Пушкина.

- Ну, батенька, вот уж охота! Пушкина давно уж в хлам сдали... Эти камер-юнкеры, эстетики, шаркуны в наше время презираются. Вот у столяра какого-нибудь самое для них подходящее место. Нет, я вижу, надо мне самому составить вам эдакий, так сказать, реестрик. Ну, что бы вам такое? -

Косьма Васильич подошел к книгам и вдохновенно посмотрел на них. - Ну, что бы вам? - и вдруг вскрикнул: - Раз! - выхватил два томика, хлопнул ими, чтобы выбить пыль, и отложил в сторону "О происхождении человека" Чарльза Дарвина! - и затем вскрикнул: - Два, - и выхватил огромную книгу, хлопнул, отложил в сторону и сказал: Гениальное сочинение - Бокль-с! - Таким образом набралось книг двадцать, когда Рукодеев произнес: Ух!.. Ну, на первый раз достаточно, - и отер пот со лба. Николай все время стоял, раскрывши рот, и с радостным волнением следил глазами, как за корешок книги ухватывалась белая, выхоленная рука Косьмы Васильича, как эта рука звонко хлопала книгой о выступ шкафа и как, наконец, книга летела в груду других книг - в груду, которую можно было хоть сейчас взять и увезти с собою в Гарденино. Отдохнувши немного, Косьма Васильич еще достал несколько книжек и сказал Николаю: А это для папаши... в его вкусе.

- Что я хотел вас спросить, Косьма Васильич, - робко и нерешительно выговорил Николай. - Вот вы говорите - прогресс, естетика, ретроград... А вот у нас когда были, эдакое длинное слово выговаривали, на цы начинается... Но я этих слов не понимаю-с. Еще "прогресс" - и так и сяк; слово на и,ы... я вот не смею его выговорить... тоже как будто не совсем страшно. А естетика мне совершенно непонятна.

- А! Прекрасно, что напомнили. - Косьма Васильич выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда отлично переплетенную книгу и, торжественно подавая ее Николаю, сказал: Вот-с! Настольная книга всякого развитого человека: "Сто тысяч иностранных слов".

Николай с признательностью поклонился. Сели около стола и закурили.

Николай жадными и любопытными глазами осматривал комнату и то, что находилось на столе. Ему ужасно хотелось спросить кое о чем, но он долго не осмеливался. Наконец не утерпел:

- Косьма Васильич! Позвольте спросить: это и есть журнал?

Он прикоснулся кончиком пальца к неразрезанной книжке.

- Да, да, ежемесячный журнал "Дело"... Господин Благосветлов выпускает... Могу снабдить, только пришлите эдак недельки через две. Эти, - он указал на груду, - можете держать сколько угодно, а журнал - недельки через две. Берите, берите, я рад.

- Покорно благодарю-с. Косьма Васильич, позвольте опросить, для какой надобности эта вещичка?

- Эта? Марки наклеивать. Вот таким манером мочится марка, и потом наклеивают.

- Как интересно!.. А это, Косьма Васильич?

- Пресс. Видите, там штемпель... подушечка... Краска.

Так нужно ударить... и видите: потомственный почетный гражданин и кавалер К. В. Рукодеев.

- Вот ловкая штучка!.. А это, позвольте спросить, стеклышко в ноже? Нож ведь для бумаги, но стеклышко?

- Хе-хе-хе... А вы приложите к глазу, посмотрите... на свет, на свет!.. Занятно?

Николай вспыхнул, застенчиво улыбнулся и торопливо отложил костяной ножичек.

Так провели они в кабинете часа полтора к живейшему обоюдному удовольствию. Косьме Васильичу чрезвычайно нравился Николай, то есть главным образом нравилось простодушное благоговение Николая перед его книгами и вещами и перед тем, что он говорил ему. Наконец, Косьма Васильич спохватился и сказал:

- Да что ж это я?.. Пойдем, познакомлю вас. Отличнейшие люди.

Николай явил вид непреодолимого смятения.

- Нет, уж увольте-с, Косьма Васильич, - забормотал он, - позвольте мне домой... пора-с!

- Ну, вот ерунда! Надо вас развивать, развивать... Вы не стесняйтесь, - чего там стесняться? Люди, так сказать, свои. Пойдем-ка!

И Косьма Васильич взял Николая за рукав. Николай с трепетным сознанием страха отдался во власть Косьмы Васильича. Но, не доходя до дверей, Косьма Васильич круто остановился, схватил за пуговицу Николая и, заикаясь от смущения, прошептал.

- А вы того, Николай Мартиныч... эдак, ежели коснется разговоров... ну, жена там что-нибудь... образец передовой женщины... но, знаете, эдакие, так сказать, женские взгляды... я у папаши вашего ночевал... понимаете? И насчет ежели там водки, пожалуйста... понимаете? Иногда находит, так сказать, мизантропия, но женщины не хотят понять.

- Будьте спокойны, Косьма Васильич, ужели я дурак? - стремительно ответил Николай, и сознание, что отныне важная тайна связывает его с Косьмой Васильичем, переполнило все его существо каким-то сладостным чувством.

- Вот, Аннет, рекомендую: сынок гарденинского управляющего, Николай Мартиныч, - сказал Косьма Васильич, подходя к столу. - Господа, рекомендую: мой юный друг.

Анна Евдокимовна благосклонно улыбнулась Николаю и подала ему руку; исправник тоже потряс ему руку; Исай Исаич приветливо сказал:

- Знаю, знаю твоего тятьку: ха-а-ро-ший хозяин, старинный! Присаживайся-ка вот рядком. У меня у Самого парнишка есть маненько помоложе тебя, Алешка.

Только один молодой человек в прыщах едва кивнул головою и, насмешливо посмотрев на Николая, вполголоса сказал Анне Евдокимовне:

- Кель моветон!

Но Анна Евдокимовна сухо ответила:

- Кажется, ваш ремиз, Филипп Филиппыч. Ставьте, пожалуйста... Сядешь, Косьма? Вы не играете, Николай Мартиныч?

- Никак нет-с!

- Мы вот посидим с ним, посмотрим... так сказать, благородными свидетелями.

- Стучу, - сказал исправник и обратился к Николаю: Какой это Гарденин

- Константин Ильич?

- Никак нет-с, они померли. Супруга ихняя, ее превосходительство Татьяна Ивановна.

- А!.. Покупаю двух. Властный был дворянин, столбовой. Именно - столбовой... Исай Исаич! Ты что же это, батенька, одну только покупаешь? Ловок! Ха, ха, ха!.. Я офицериком был. Случилось эдак пойти в дворянское собрание... перед эмансипацией. Как же говорил, разбойник, как же говорил! Дворяне эдак кучкой около него, а он-то ораторствует... Филипп Филиппыч, вы в ремизе, батенька!

- Знаю-с.

- Убедительное красноречие, Пальмерстон. Помню, я - молоденький офицерик, но именно слеза прошибала.

- Но какой же сюжет? - спросил Косьма Васильич.

- Как тебе сказать? Сюжет, батенька, если хочешь, не особенно... то есть, если откровенно говорить, прямо скверный сюжет, хлопотал, чтоб мужикам надела не давали, на аглицкий, значит, манер. Но именно слеза прошибала... Эге, Филипп Филиппыч, да вам, батенька, опять ремиз!

- Я, кажется, вижу, Сергей Сергеич.

- Что, как пшеничка-то у вас рожается? - спросил у Николая Исай Исаич.

- Да-с... В прошлом году сам-пятнадцать-с.

- Ну, обработка почем?

- У нас свои-с, дешево.

- Да уж тятенька твой - чести приписать. Кому продали-то?

- Козловскому-с... Калабину.

- Почем?.. У меня две взятки: пожалуйте три рубля тридцать копеек.

- Шесть рублей семьдесят пять за четверть-с.

- Ишь ведь как облимонил... Молодец твой тятька!

Косьма Васильич с любопытством следил за игрою и, наконец, сказал:

- А давайте-ка, Николай Мартиныч, пополам: вы играйте, а я вас учить буду.

Николая точно в кипяток опустили.

- Зачем же-с? - пробормотал он. - Я сроду в руки не брал... Увольте-с.

Кроме того, что он не умел играть в стуколку, ему до боли было стыдно сознаться, что у него нет денег.

- Садись, садись, парень, - покровительственно сказал Исай Исаич, -ничего, и я подержу четверть пая. В торговом быту самое разлюбезное развлечение эта стуколка. У меня Алешка моложе тебя, но иногда дашь карты - ловко загважживает. Присаживайся!

- И отлично, батенька, - подтвердил исправник, - впятером отличная стуколка.

- Только не горячитесь, - сказала Анна Евдокимовна, смягчая угрожающее значение своих слов преувеличенно любезною улыбкой.

Косьма Васильич опять употребил некоторое насилие над Николаем и усадил его к столу. Затем положил перед ним кредитки и мелочь и уселся за его плечами, чтобы учить. У Николая сначала тряслись руки, в глазах рябило, на лице проступал пот, но мало-помалу, ободряемый снисходительными восклицаниями игроков, он освоился, уразумел, в чем заключалась игра, и раза два даже не согласился с указаниями Косьмы Васильича и приобрел через то некоторую выгоду. Часа через два ему уж положительно везло: перед ним лежало много денег. Анна Евдокимовна улыбалась ему с искреннею приветливостью... Впрочем, не оттого только, что он выигрывал для Косьмы Васильича, а и оттого, что теперь она лучше рассмотрела его и он казался ей очень хорошеньким. Исправник хотя и был в проигрыше, но с удовольствием хохотал, когда Николай тянул к себе деньги. Исай Исаич поощрительно приговаривал:

"Так, так.. волоки, волоки! Хе, хе, хе!.. Самое, братец, любезное развлечение в торговом быту". Очевидно, всем было приятно, что такой застенчивый, немножко смешной, свеженький и почтительный юноша, едва умея держать карты в руках, тем не менее выигрывал. Один только Каптюжников презрительно фыркал, передергивал губами и нетерпеливо двигался на стуле.

"Покорнейше прошу ходить-с", - беспрестанно повторял он Николаю, - "не ваша очередь, вы изволите нарушать правила", "вы изволили не доложить пятнадцати копеек". Если б у Николая был нож, он, кажется, зарезал бы молодого человека с прыщами. Он даже остерегался поднимать на него глаза, потому что чувствовал, что будет не в силах сдержать выражения величайшей ненависти к этому человеку.

Когда пришло время обедать, все согласились, чтобы не прерывать игры, обедать без горячего на маленьких столиках, которые можно было придвинуть каждому особо. К закуске, впрочем, на минутку оторвались и с хохотом, с веселыми разговорами, потягиваясь и разминаясь, окружили поднос с винами, водками и наливками.

- В газетах пишут, как бы к нам холера не появилась, - сказал исправник, обращаясь к Жеребцову. - Вот, батенька, трудно тебе будет с капиталами-то расставаться... Ха, ха, ха!

- Мы люди сухие, постные, - огрызнулся тот, - а вот ваше благородие... вам капут... хе, хе, хе!

Косьма Васильич налил рюмку, поднес к носу, с гримасой притворного отвращения понюхал и только что хотел опрокинуть в рот, как вдруг взгляд его встретился с напряженно-выразительным взглядом жены. Он торопливо отхлебнул, отставил рюмку и засуетился, угощая гостей.

После обеда с новым оживлением стали стучать. Стемнело, подали свечи, с самого обеда непрерывно разносили чай. Николаю везло по-прежнему. Он уже почти совсем не испытывал смущения, забыл, что нужно ехать домой, и точно плавал в волнах несказанного благополучия. Косьма Васильич уговорил его выпить рюмку наливки, Исай Исаич "велел" отведать полынной ("Ничего, ничего... у меня Алешка моложе тебя, а и то дашь иногда - ловко потягивает"). Николай хотя и не запьянел от этого, но сразу почувствовал какую-то развязность в словах и движениях.

Косьма Васильич все сидел за его плечами и смотрел в карты. Однако, ближе к вечеру, Николай заметил, что его компаньон начал уходить куда-то, сначала редко, потом все чаще и чаще. Ремизы как раз подошли в это время крупные, и Анна Евдокимовна, увлеченная игрой, не обращала внимания на таинственные прогулки Косьмы Васильича. Еще ближе к вечеру Николай ясно ощутил за своими плечами запах водки, он оглянулся: Косьма Васильич щелкнул языком и плутовски подмигнул; глаза у него сделались странно смелыми и мутными.

- Валяй их, скотов! - вдруг брякнул он громко. Анна Евдокимовна с угрозой взглянула на мужа. Но, вероятно, усмотрела что-нибудь выразительное, ибо вместо угрожающих глаза ее стали беспокойны и губы внезапно сложились в кислую и покорную улыбку. Косьма Васильич еще раз совершил путешествие и, возвратившись, сел так прочно, что под ним затрещало. В соответствии с этим треском лицо Анны Евдокимовны дрогнуло... и вслед за тем приняло самое беззаботное выражение.

- Покорнейше прошу освободить стол-с, - язвительно сказал Каптюжников Николаю, за которым была очередь собирать карты.

- Ты, зоолог, - неожиданно крикнул Косьма Васильич, - по лягушкам зоологию изучаешь, а не научишься, как держать себя в приличном доме! Что ты, так сказать, фыркаешь?

Все оглянулись на Косьму Васильича и увидали, что он пьян. Анна Евдокимовна с внимательным видом тасовала карты. Каптюжников обиделся и встал.

- В таком случае, - сказал он дрожащим голосом, - я больше не играю. Я, кажется, не заслужил такого оригинального обращения.

- Ну, и черт с тобой, - не унимался Косьма Васильич, - и убирайся. Эка невидаль! Пять лет в университет готовится, дармоедничает, Базарова разыгрывает... Какой ты нигилист? Ты прохвост!.. Анна, сдавай, я сам сяду.

Принялись уговаривать Косьму Васильича и просить Каптюжникова, чтобы он успокоился. Каптюжников не заставил себя долго просить: он сделал брезгливый вид, высокомерно пожал плечами и снова взял карты. "Арина, водки!" - закричал Косьма Васильич, неистово теребя бороду. Прибежала Арина, взглянула на барыню, - та едва заметно кивнула головою, - водка вмиг появилась. Исправник начал рассказывать что-то смешное и сам хохотал громче обыкновенного. Все наперерыв старались смеяться.

Один Косьма Васильич оставался серьезен и презрительными глазами посматривал на играющих.

- Н-да, - произнес он, когда исправник кончил и смех затих, - ужасно смешно. Как это ты, Сергей Сергеич, в шуты не поступишь? Прелюбопытная должность!.. Вот, Николай Мартиныч, наблюдай; опора, так сказать, оплот!.. Но не заблуждайся: друга-приятеля за тридцать сребреников в кутузку ввергнет!.. Нельзя-с - жена, дети-с... Э-эх, вы... опричники!

Опять расхохотался исправник, и засмеялись все остальные. И громче стали возглашать: "Стучу!.. Пас!.. Пожалуйте за взяточку!.. Ваш ремиз!"

- Анна, ты почему варенье замыкаешь? - неожиданно спросил Косьма Васильич.

Анна Евдокимовна притворно засмеялась.

- Ах, Кося!.. Ах, какой ты шутник!.. Что это тебе представилось? Я думаю, купить мне или не купить, а ты вдруг про варенье.

- Да, а я вдруг про варенье.

- Экая придира! - сказал Исай Исаич. - Ведь это он, сударыня, в отместку вам за давешние подряды... хе, хе, хе!

Анна Евдокимовна с немым упреком взметнула глазами на Исая Исаича. Но случилось так, что Рукодеев пренебрег неосторожным намеком.

- Что ж ты кичишься? Подряды!.. - сказал он. - Одинаковые с тобой живорезы, я поХагаю.

- Хе, хе, хе, так уж и живорезы.

- А ты что ж думал, ты во святых? Николай Мартиныч, вот рекомендую - святой... по миру братьев пустил, за быков фальшивою монетой расплачивался, два раза чуму разводил по губернии... Зх, ты... телелюй!

- Кося!, - жалобно протянула Анна Евдокимовна.

- Пущай, - равнодушно сказал Исай Исаич и побил козырною семеркой исправникова туза, - мы его, сударыня, не со вчерашнего дня знаем. Пущай его!

- Как вы думаете, Косьма Васильич, купить или нет? - спросил Николай, показывая Рукодееву карты и стараясь этим отвлечь его внимание. Уловка до некоторой степени удалась.

- Покупай, покупай! - сказал Косьма Васильич. - Карта идет?.. Покупай!.. Жарь их... Вон студента-то, зоолога-то... пускай его ремизится, ему ничего: папенька здорово повысосал мужичков в дореформенное время! - Каптюжников опять хотел было оскорбиться, но раздумал: ему начинало везти. Николай купил и заремизился, и еще купил, все продолжая советоваться со своим компаньоном, и еще заремизился. Вдруг Косьма Васильич встал и нетвердым языком сказал ему: - Брось!.. Прячь деньги... Ну их к черту!.. Выиграл - и довольно. С паршивой собаки хоть шерсти клок. Пойдем лучше побеседуем... Анна, пришли водку в кабинет!.. Пойдем, брат... ведь это пиявки!.. Народное, так сказать, благо высасывают... Черт с ними!

Каптюжников хотел было "протестовать", у него уже вертелось язвительное замечание на языке: "Однако это оригинально: выиграть и уйти", но исправник так моргнул ему, что он не сказал ни слова. Николаю ужасно не хотелось оставлять игру, но он безропотно последовал за Косьмой Васильичем и был за то вознагражден признательным взглядом Анны Евдокимовны.

В кабинете пришлось просидеть по крайней мере до двух часов ночи.

Косьма Васильич беспрерывно пил маленькими глоточками водку, декламировал со слезами на глазах Некрасова, кричал, ударяя себя в грудь, что он, "когда придет время", всем пожертвует, громил Исая Исаича, Сергея Сергеича, Филиппа Филиппыча и особенно Анну Евдокимовну.

- Это, брат, варрвар, а не женщина!.. С удовольствием рубашку снимет - из семейственных соображений... Не женись!.. Ни за какие прельщения, так сказать, не женись... Вот ты теперь порядочный человек... я тебя люблю! Но женишься на эдакой и... пропадешь!.. Для всего пропадешь... для прогресса... для развития... Эх, брат! Давно сказано: "жизнь есть мученье, семейство - тиран, отечество - колыбель бедствий"... Был такой философ... Ярченко... в Воронеже... в тысячу восемьсот тридцать... Ну, черт его знает в каком году!.. - Косьма Васильич решительно впал в лирическое настроение. - Я пьян?.. Верррно! - говорил он пресекающимся голосом. - Мало того, я и скот... огромнейшая скотина. Ужели, думаешь, не понимаю моей мерзости?.. Но искрра... есть, брат! Ты слышал про моих родителей?.. Вот то-то, что не слыхал!.. Были Хрептюковы, мучники, - звери, кровосмесители и душегубы. Под видом благочестия, понимаешь?.. Перепились, ополоумели, издохли. Осталась девица, яблочко от яблони... моя всепьянейшая и прелюбодейнейшая маман. Ваську-приказчика выволокла из убожества, сочетала с собой законным браком... Открыли фирму: ве и пе Рукодеевы. Да, брат, фирму!.. - Косьма Васильич язвительно усмехнулся. - Маман была таких понятий: натрескается наливки, благоверного на замок, цимбалы, трепак, приказчики, кучер в три обхвата... Оргия! Падение Рима!.. Чувствуешь?.. В грязи, в грязи валялась в пьяном образе, а?.. А я рос подле нее, впитывался, так сказать!.. Прискорбно, брат. Папа в своем роде антик: "Кузька, всячески мужиков обмеривай!.. Кузька, не зевай!.. Кузька, дери шкуру!.. Лупи!.. Грабь!.." Принципы, брат, пе-да-го-ги-че-ские, а?.. И я рос, впитывался, обмеривал, драл. Мать пьяна, "тятенька" над двугривенным дрожит, приказчики подговаривают в конторку залезать, спаивают... С десяти лет по скверным домам шатался, можешь ты это понимать?.. Нет! Ты, брат, не ком-пе-тен-тен.. - не можешь понимать. Душа была, горела... Были эдакие помыслы... Ау, брат! В темном царстве нет им ходу... Рубль... Смрад... Благолепные разговоры... Колокол на помин души... У городничего дозвольте ручку поцеловать... В парадных комнатах чистота... А душа-то изнывает, изныва-а-ает! Разберем по совести. Ну, ладно... вот я сижу - сам видишь, каков; вот книжки отобрал для тебя... Ха-а-арошие, братец, книжки!.. А там -живорезы, опричники, прохвосты, варвар этот семейственный, - в карты дуются, азартную игру... Как нравится тебе этот сюжет?.. Нно... не обращай внимания! У Косьмы Рукодеева искра есть... Зажжена... горит... Не-э-эт, не потушите, мрракобесы!.. Будешь в городе, побывай у Ильи Финогеныча. Ты знаешь, какой это человек? Путям указчик, вот какой человек. Что я был? 20-летний балбес, посуду в трактирах колотил, на арфянках катался, - приспешники запрягали в сани, и арфянки возили меня, подлеца, по городу... Приятный сюжет?.. Узнал Илью - оттаял, образ человеческий принял, так сказать... "Читай, такой-сякой! Долби! Вот как пишут. Вот о чем думают в нонешнем веке!.. Уткнись носом-то в книгу, очухайся... Прошло время в помоях валяться... заря, заря, болван эдакий, занимается!" И спас!..

Маман - за волосья, благолепный "тятенька" - смертным боем, книжки жгли, Илье Финогенычу ворота дегтем мазали... Что вызволяло? Отчего Кузька Рукодеев пропойцей не сделался, не полез в петлю?. Огонь!.. Жар!.. Душа проснулась!.. Черт с вами, думаешь, тираньте... а все-таки вон как из столиц-то гудит!.. Весной пахнет!.. Оттепелью!.. Да, брат, время было. Трупы смердящие шевелиться зачинали... Лазарь воскресал!.. Убежишь, бывало, из кошар-то родительских, - что есть дореформенный купеческий дом, как не кошары? - а у Ильи Финогеныча журнал с почты получался, "Искра" выходила... Прочитает, разжует, изругает на все корки... в морду-то ткнет книгой, ошарашит по башке-то - у, заиграет сердце!.. Ах, жизнь... Что смотришь?.. Плачу, брат... Не выпьешь... полрюмочки... И какой же подлый оборот впоследствии времени!.. Родители - в Елисейские поля, сто тысяч наследства, Анна эта подвернулась - институточка, декольтировочка, то да се... видишь, "кавалером" сделали, а?.. Все пошло к черту! Грабить не грабил, - цивилизация, молодой чеавэк!.. Обвешивать - ни-ни, обману нет в родительском-то смысле... Kaк можно!.. А вот эдак мужичок работает на нас, а мы - в карточки!.. Мужичок ниву нашу потом обливает, а мы - наливочку, икорку, балычок, выигрышный билетик в день Володькина ангела... Хе, хе, хе!.. Та же народная кровь, да вежливо... вежливо попиваем кровушку-то... Ножкой мерсикаем… Выпей рюмочку! На Руси, брат, веселие пити...

Наконец к двум часам Косьма Васильич захрапел, положивши голову на стол. Николай на цыпочках вышел из кабинета и возвратился к играющим.

- Что, угомонился? - спросил исправник.

- Уснули-с.

- Ах, это такой ужасный характер! - воскликнула Анна Евдокимовна.

- Удивительная штука, судари вы мои, что хмель делает! - сказал Исай Исаич. - Я про себя откроюсь: ведь, кажется, степенный человек, а ведь что ж, единожды в Москве расшиб зеркало в эвдаком доме... Двести целковых счистили! - и добавил: Когда он нахватался, уму непостижимо.

- С этою прислугой истинное наказание, - проговорила Анна Евдокимовна, и ее лицо так и передернулось от злости.

Николая опять усадили...

Он выехал только утром. Несмотря на бессонную ночь, лицо его дышало свежестью и счастьем. В кармане у него лежали огромные и еще небывалые в его распоряжении деньги - двадцать три рубля с мелочью. Рубль он пожертвовал из них Федотке. От этого рубля, а также и вообще от поездки Федотка был тоже в приятном настроении. Они ехали не спеша, легонькою рысцою и весело обменивались впечатлениями.

- Тебя хорошо там кормили? - спрашивал Николай, вперед уверенный, что хорошо.

- Ничего. Спервоначала-то я в застольной пообедал. Ну, застольную ихнюю хвалить не полагается, дюже жидковато. А эдак к вечеру сам барин пришел... такой разбитной, куфарку к стене прижал, должно быть выпимши. Туда-сюда, враз велел мне водки, жареную утку и супец. Должно быть, от вас. Ну, я, признаться, здорово насадился.

- Вот добряк-то, Федотик!

- Уж чего! Ешь, говорит, до отвала, - у Рукодеева хватит. А вот, Миколай, барыня - у, пи-и-ика! Какую штуку обдумала с народом - штрафами донимать... Ест штрафами, как ржа, и шабаш. Вот теперь неизвестно, как Исей Матвеич вывернется, приказчик.

- А что?

- Да ведь она барину-то не дает водки. Строжайший запрет. Ну, и он ничего. Иной раз, говорят, сколько месяцев не пьет, а то найдет на него - требует. Вот вчера он и пошли Исей Матвеича в кабак... Тот живо смахал. А нонче, гляди, переборка будет.

- Нет, Федотик, ты не толкуй: и она прекрасная женщина.

- Да она, может, и хороша, скаред только. А ты приметил, Миколай, бабы-то у них в доме? Морда на морде! И куфарки под такую же масть подобраны. Страшная ревнивишшая!.. И как, говорят, тверёзый Косьма Васильич - тих, смиренен, словно ребенок. Но как только швырнет стаканчиков десять - беда, чистый Мамай! Барыня так уж тогда и ходит на задних лапках. Вот хмель-то что делает!

- Что ж хмель? Это, брат, такой человек: другому, как с гуся вода, а он все к сердцу принимает... Он смотри как мучается... Ах, Федот! Вот, брат, я у него любопытную штучку увидел: устроен костяной ножичек... Только к десяти часам утра показалось Гарденино.

 

IX

 

Утренние мысли старосты Веденея. Донос управителю.

"Не прежние времена!" Униженная и посрамленная унтером

Ерофеичем власть. Мирская сходка. Картузы. Зачатки кляузного красноречия. Каверзы дяди Ивлия и разгром старосты Веденея.

 

Ночью, после драки, Веденей плохо спал, кряхтел, охал и все ворочался с боку на бок. Едва рассвело, он обулся, надел полушубок, разбудил сноху доить коров, растолкал Никитку, чтобы гнал лошадей и телят на выгон, угрюмо посмотрел на замкнутую дверь Андроновой клети и прошел на гумно. За гумном виднелись огороды, конопляники, лозинки, речка. На речке стоял тонкий туман. Навозные кучи, сваленные на огородах, курились. Сильно пахло сыростью, свежевспаханною землей и перегнившею соломой, острым запахом навоза. По деревне кое-где скрипели ворота, в соседском дворе слышались заспанные голоса. Старик прошелся по гумну, посмотрел на капустную рассаду в приподнятом от земли деревянном срубе и подумал: "Пожалуй, постоит эдакое тепло - пора и высаживать, надо грядки готовить", посмотрел на одонья старого хлеба, сказал сам себе: "Вот этой кладушке шесть годов, этой пять, надо перемолотить в междупарье, а то кабы мыши не переточили... И откуда берется эдакая вредная тварь!" - и привалился к аккуратно сложенному омету просяной соломы, взял былинку в рот, начал задумчиво жевать ее беззубыми деснами. Прямо перед его глазами стояла большая рига с крепкими тесовыми воротами, дальше виднелся прочный плетневый двор с рублеными закутами, амбаром, клетями; между двором и ригой зеленел лужок, стоял еще амбар с навесом, желтелись высокие ометы, возвышалась круглая шапка отлично прибранного сена. Все постройки были крыты "под, начес", красиво, гладко; под навесом, оглобля к оглобле, стояли четыре сохи с сверкающими сошниками, лежали друг на дружке крепко связанные бороны; ток перед ригой был выметен и утоптан, лужок зеленелся, точно вымытый: нигде соринки не валялось зря, все веселило глаз чистотою, прочностью и хозяйственным порядком. Старик смотрел и думал: "Эдакая у меня строгость да аккуратность в дому... Ну-ка, у кого теперь так-то прибрано, вывершено, подметено... Так-то крепко да уемисто? Соломка-то - любо поглядеть. Ригу перекрыл, во дворе новые плетни заплел, печь избяную переклал по-белому...

У кого столько одоньев старого хлеба, столько рассады, столько лозинок на огороде? Разве у Шашловых... так ведь те недаром богачи прозываются. Заря разгоралась, туман с реки уползал в вышину, навоз курился тоненькими, едва заметными струйками, свежераспаханная земля становилась все чернее и чернее. Затопили печки; над трубами заклубился румяный дым; начали выгонять скотину в стадо; ворота точно пели на разные голоса: там хриплым басом, там пронзительно и тонко, там нежным, певучим голоском; пастухи хлопали кнутами, бабы звонко кричали: "а-рря! а-рря!"... "вечь, вечь, вечь!"... "тпружень, тпружень... тпружень, родимец тя задави!..", мужики уводили лошадей на выгон; хрюканье, блеянье, мычанье, ржанье смешивались, переплетались между собою и с необыкновенною ясностью разносились в остывшем за ночь воздухе. Немой дотоле Веденеев двор тоже встрепенулся: заревели, отворяясь, ворота, загоготал в конюшне трехгодовалый жеребец, закудахтали куры, слетая с насести; овцы, коровы, свиньи, толкаясь в воротах, побежали к стаду, издавая свойственные им звуки. И Веденей подумал: "Вон протяжно, тонко мычит - это буренка, а точно захлебывается - Машка рыжая; хриплым, удавленным голосом - Машка пестрая, - "давно бы продал, да к молоку хороша; переливается, как в рожок, - красная телка". И между свиньями отличил сердитое хрюканье желторылого борова, и между овцами - наянливое толстоголосое блеянье черного барана с белым пятном на животе, и воскликнул про себя: "Слава богу! Слава богу! Скота хоть бы и у Шашловых".

Привалился Веденей на солому, жевал былинку, обводил глазами свое крепкое хозяйство, думал о рассаде, об огороде, о том, как много у него скота и хлеба и все в порядке, в приборе; вслушивался, как мычали коровы, хлопали пастушьи кнуты, играл звонкий рожок, выводили на разные голоса ближние и дальние ворота; разбирал носом запах дыма, соломы, парного молока, запах земли и утренней прохлады... И то, что не давало ему спать ночью, точно отошло от него, точно не выбрало себе места между приятными мыслями о хозяйстве и теми мыслями, которые невольно приходят в голову, когда горит восток, просыпается трудовой деревенский день, настают неотложные заботы.

Но вот со двора на гумно отворились ворота, вышел с подбитым глазом Агафон, увидал отца на соломе, удивился и спросил:

- Батюшка, аль захворал?

Веденей, как встрепанный, вскочил с соломы.

- Выдумай, выдумай, - зашамкал он, - ты вот жеребцу корму-то проворней задавай. Эка спит, эка валандается!

Где Микитка-то?

- Чать, сам услал на выгон с лошадьми.

- Ну, ступай, ступай, готовь резку. Я пойду жеребца напою. Варила баба кулеш?

- Варить-то варила, да не разорваться ей. Ноне Дуняшка деньщица-то.

- Ну, ладно, ладно, ступай. Меси не дюже густо, - вчера замесили совсем словно тесто.

- Батюшка, а как же теперь насчет полов? Бабе никак невозможно мыть полы в конторе. Что не ссилишь, так уж не ссилишь. Ты сказал бы - пущай другим повещают.

И опять вот глаз у меня подбит... как теперь? Его бы следовало по крайности выдрать за озорство. Все-таки я - старшой. По крайности недаром срамились, как ему в портки-то насыпят.

- Поучи, поучи! - сердито крикнул Веденей. - Без тебя-то не знают, где право, где лево, - и пошел за ведром, чтоб напоить жеребца. Но теперь прежние, ночные мысли опять стали лезть ему в голову, и все стройное, веселое и важное, что сложилось и представлялось ему на гумне, рассыпалось и сделалось ненужным и неинтересным. Он опять разохался, раскряхтелся, изругал Акулину, отчего не готов кулеш, дал подзатыльника внучке Палашке и, проходя мимо замкнутой Андроновой клети, каждый раз угрюмо сдвигал брови.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы встать управителю, Веденей надел сверх полушубка зипун, подпоясался кушаком, нацепил медаль, схватил посошок и мелкою заботливой рысцой потрусил на барский двор.

Мартин Лукьяныч пил чай и все поглядывал в окно, не едет ли Николай от Рукодеева. Вдруг в передней послышалось осторожное покашливанье.

- Кто там?

- Я, отец, староста Веденей. К твоей милости. Дозволь слово молвить...

- А, здравствуй, здравствуй! Входи. Что это тебе понадобилось спозаранку?

- Вот, отец, пришел... пришел... Что ж это будет такое? - умильное лицо Веденея внезапно перекосилось, и он всхлипнул.

- Что такое случилось?

- Видно, отец, последние времена пришли... Сыновья родителям в бороду вцепляются. Вот пришел, как твоя милость рассудит, Андрошка взбунтовался. Воротился вчерась с базара, загрубил, загрубил... неслыханное дело, отец, на грудь наступает, требует, чтоб отделить.

- Вот вздор! Я думал бог знает что. Ты бы поучил его хорошенько.

Веденей замахал руками.

- И не подступись! Я к нему, а он от меня, я к нему, а он навастривает лыжи в огороды. Я Микитке кричу, а Микитка с ноги на ногу переваливается. Разбой... как есть разбой, отец! Туда-сюда - ввечеру Дунькину родню привел: отдели!.. Я ему говорю: ой, Андронушка, под красную шапку попадешь... ой, господь накажет за родителя! Не внимает моим словам... А Дунькин отец подзуживает... такие слова стали говорить!.. Что ж вы, мол, озорничаете в чужом дому? А Дунька так и кидается, так и кидается. Нехорошим словом меня обозвала... Овдотьюшка, говорю, потйшай, уймись, войди в разум... Куда тебе!.. Разлетелась, хвать Агафошу за бороду. И пошло!.. Ейная родня встряла, с Акулины повойник сшибли... сгрудились - дa нa улицу!.. Пришла ночь, взял Андрюшка воровским манером жену, парнишку, три дерюги, два зипуна... клеть на замок - ушли к тестю. - Веденей опять всхлипнул, развел руками и сказал: - Рассуди, отец.

- Гм... - Мартин Лукьяныч побарабанил пальцами. - Да тебе чего ж хочется?

- Как ты, отец! Я на твою милость располагаюсь. Мы завсегда ваши верные слуги... - Веденей пал в ноги Мартину Лукьянычу; Мартин Лукьяныч допил последний глоток с блюдечка, потом велел встать Веденею и сказал:

- В землю кланяться нечего, я не бог. Говори, что нужно.

Веденей поднялся, отер слезящиеся глаза и выговорил дрожащим, плачущим голоском:

- Есть мое родительское намерение, отец, спервоначала его выпороть... а уж там - господь с ним - отдать в солдаты. А что касающе Овдотьи, - пущай, отец... Христос с ней!.. Пущай постегают ее при стариках - и будя, с бабы взять нечего.

Мартин Лукьяныч протяжно посвистал.

- Ну, староста, эти времена прошли! В солдаты отдать никак невозможно - нет закона.

- Как, отец, нет закона, за непокорство-то? Да давно ли ты, Семку Власова забрил?

- То-то давно ли, - насмешливо сказал управитель, - ты уж из памяти стал выживать. Тринадцать лет, старый дурак! Да что с тобой толковать: говорю - нет закона, значит нет. Ежели еще старики с тобой согласятся, - ну так.

Веденей поник головою.

- Где, отец, согласиться, - сказал он грустно, - чать я старикам-то не дюже мил. Рассуди уж ты, а с миром мне делать нечего.

- В солдаты отдумай - нельзя. Да и глупо - работник Андрошка хороший. Выдумай что-нибудь получше.

- Ну, а выпороть ежели - будет твоя милость?

- Это, пожалуй, можно. Напишу записку волостному писарю, он устроит там.

- Значит, уж и Дуньку?

- Не-э-эт, брат, эти времена прошли! Баб сечь не велено.

- Как, отец, не велено? Мне Дуньку никак невозможно ослобонить. Сделай такую милость.

- Чудак ты! Говорят - нельзя. Закон.

- Да что закон!.. Вот я тебе скажу, - не взыщи, отец, - она и твою милость обносит: парнишка-то, брешет, будто от твоей милости.

Мартин Лукьяныч побагровел.

- Что ты, старый дурак, плетешь... какой парнишка?

- Ейный, Овдотьин-то, благодетель, - Игнашка. Как же ее не пороть? Не взыщи. У ней язык что колокол, на весь мир звонит. Вывалились на улицу... вот разинула пасть, отец, орет, будто я потакаю твоей милости. Из-за полов и шум поднялся.

- Из-за каких полов?

- Да вот к твоей милости наряжают. Спокон веку - с моего двора. А они что удумали с Андрошкой: я, говорит, мыть полы не пойду. Вот, отец, болтают дурачье... болтают, будто нехорошо эдак в конторе полы мыть. Они и обдумали. Сделай милость, прикажи и ей всыпать маленько. Для острастки, отец!

Мартин Лукьяныч только и мог выговорить пискливым голосом: "Каково?" - и немного погодя сказал сердито:

- Слушай, старый дурак, чтоб из твоего двора бабы ногой не смели ступать в контору. А, каково?.. Ты не мог мне прежде-то этого доложить? Ивлий тоже... Болваны! - затем он, насупясь, налил и стал пить чай, не обращая никакого внимания на Веденея. Тот стоял у притолоки, переминался с йоги на ногу и тоскливо жевал губами. - Ну, что ж, иди. Я, брат, тут ничего не могу, - сказал, наконец, Мартин Лукьяныч, - вы теперь вольные, своим умом живете.

- Смилуйся, отец... пожалей! - заплакал старик. - Кто себя считает вольным, тот считай... А мы завсегда рабы вашей милости... Смилуйся, рассуди, отец!

- Я уж тебе сказал, - нетерпеливо крикнул Мартин Лукьяныч, - в солдаты нельзя, бабу выпороть - нельзя. Дам записку писарю, больше ничего не могу сделать.

- Ну, а жить-то его принудишь со мной?.. Что же это будет? У твоей милости набрана работа, на своей земле посев, на барской... Ужли батрака нанимать? Он теперь, я знаю... Дунькина родня всего ему назудит. Он и не воротится.

- Ну, уж тут ничего не поделаешь. Силком никак, нельзя принудить.

- Ах, ах... последние времена! Последние времена!.. Ну, коли так, господь с ним, пущай побирается!.. Не захотел есть отцовского хлеба, ну, пущай... Под окно придет - корки не подам!.. Небось, не наживется у тестя!.. У тестя у самого еле до новины хватает. А я тебя теперь буду молить об одном: отец, не давай ты ему земли... И на барщину не принимай. Пущай брюхо-то подведет.

- Ну, нашамкал ты, а слушать нечего. Да старики-то как, - потянут твою руку?

- А мне что старики? В своем добре я, чать, волен.

- А еще староста называешься. Мирской сход велит выделить, и выделишь.

Веденей растерянно выпучил глаза.

- Как, отец? - пролепетал он коснеющими губами.

- Очень просто. Велит, и выделишь.

Лицо старика дрогнуло, он опять повалился в ноги управителю.

- Батюшка! Отец родной!.. Заступись!.. Что ж это будет такое?.. Сколько лет наживал... маялся... ночей не спал... Благодетели вы наши!

- Слушай, староста, - строго сказал Мартин Лукьяныч, - встань. Я тебе русским языком толкую - нельзя. Было время, я бы тебе слова не сказал. А теперь нельзя. Хорошо ли это, худо ли, нас не спрашивают. Нечего и толковать. Теперь ты говоришь - пускай побирается, а я тебе говорю - глупо. Хороший работник, баба - хорошая работница, по-прежнему прямо на тягло бы посадили. И тягло было бы не в убыток помещику. А ты говоришь - пусть побираются. Но это дело твое, там уж ты с стариками как знаешь. С своей же стороны я тебе вот что скажу... Матрена, позови конторщика!

Агей Данилыч вошел и остановился у притолоки.

- Дымкин, - сказал Мартин Лукьяныч, - посмотри в книге, сколько долгу за старостой. Вот, брат, времена: сын отделяется.

Агей Данилыч посмотрел на Веденея и с сожалением почмокал губами.

- Пороть, пороть надо, сударь мой! - сказал он и пошел в контору, а спустя пять минут доложил управителю:

- Долгу за ним состоит по нонешнее число сто двадцать три рубля семнадцать три четверти копеек.

Веденей безучастно покосился на Агея Данилыча.

- Вот видишь, - произнес Мартин Лукьяныч, - теперь ты помрешь, кто ж мне будет платить?

- Расплатимся, отец... бог даст, расплатимся... - вялым голосом пробормотал Веденей.

- То-то, расплатимся. Никитка твой не женат; помри ты, неизвестно, что будет.

- Бог даст, женим... женим...

- Это когда еще будет. Теперь скажи на милость, как же я не дам земли Андрошке или не велю принимать его на барщину? Жалко-то мне тебя, жалко, но все же господскую копейку я должен наблюдать. Мой совет: отдели его, дай ему там, чтобы стал на ноги, а потом приходите ко мне, я между вами долг разделю. Слышишь?

- Слышу, слышу, отец... - отозвался Веденей, но отозвался только из приличия, потому что перестал интересоваться словами управителя и едва пересиливал равнодушное и скучающее выражение, готовое проступить на лице.

Мартин Лукьяныч тотчас же заметил это.

- А если не нравится, - сказал он, - приноси долг, и тогда делайте как знаете. Из уважения к тебе могу не давать земли. То есть... когда долг принесешь.

Веденей испуганно взметнул глазами. Правда, у него было семь одоньев старого хлеба, жеребец в полтораста целковых (кому не нужно - дадут!) и, что всего важнее, была зарыта кубышка в подполье, а в кубышке -восемнадцать золотых да десятков семь старинных рублевиков, но чтобы взять да и отдать долг в контору, ему и в голову не приходило, - это было бы ни с чем не сообразно, могло втемяшиться только в очень глупую и нехозяйственную башку. Не такова была башка старосты Веденея.

- Что ты, что ты, отец, - зашамкал он жалобным голосом, - да откуда сразу эдакие деньги?.. Да меня хоть распотроши... И так-то бьешься через пень колоду... И так, кабы не твоя милость, не знать, что и делать... Благодетели вы наши!

- Ну, как знаешь. Я сказал. Прощай. Да! Погоди немножко... Матрена! Возьми самовар, напой старосту чаем.

Оставшись с конторщиком, управитель сказал:

- А, Дымкин... в самом деле, какие времена! Какой двор рушится! До чего дожили!.. Жаль. И ведь что скверно - дурной пример. Теперь и пойдут делиться, анафемы, и пойдут. Если бы еще брат с братом. Брат с братом всегда делились. Но это ведь сын с отцом... Ты подумай! Дурной пример, дурной.

- Удивительно-с, - согласился Агей Данилыч, - нарочитое помрачение умов, сударь мой. Мировые учреждения, земство, гласный суд... К чему это-с? Для какой надобности? Для мужика, если вы хотите знать, одно учрежденье - конюшня-с. Отодрать его на конюшне, вот ему и учрежденье. С какой стати-с?

Мартин Лукьяныч тяжко вздохнул и, подойдя к окну, стал смотреть на дорогу.

- То-то и оно-то, Агей Данилыч, что нас с тобой не спрашивают, - сказал он и, помолчавши, добавил: - Чтой-то, я смотрю, Николая не видать?.. А ты читал - в газетах пишут - холера? Как бы к нам не пожаловала.

- Все больше чернядь мрет, - равнодушно сказал Агей Данилыч, - и в 48-м году и в тридцатом - все чернядь валила. От необразования-с.

- Ну, не говори. Бог захочет, и образованного настигнет. Это ты не говори... Чтой-то он запропастился?.. Да! Я и забыл... Напиши, пожалуйста, записочку волостному писарю, что, мол, Мартин Лукьяныч просит, чтоб Андрона высекли. Он уж знает там... Староста, вот возьмешь тогда записку насчет Андрона, волостному писарю отдашь.

Выпив пять или шесть чашек, - впрочем, больше по привычке пить чай в конторе, нежели из удовольствия, - Веденей устремился домой. Бежал он сгорбившись, мелкими шажками, высоко подымая лапотки, помахивая посошком; глаза опустил вниз, ворчал себе в бороду: "Упросила!.. Должно, еще вчерась удосужилась, хвостом вильнула... Видно, и вправду бают люди - Игнатка-то от него... Вот и служил и кланялся... Нету правды на свете... Нету... нету... А хти-хти-хти!

Задами, вдоль речки и потом с гумна подошел он к своему двору и остолбенел: с улицы, от избы ясно доносился большой говор. "Никак, сходка, - прошептал он, пристальнее вникая ухом, - и впрямь сходка!.. Ахти-хти-хти..." и опять задами помчался к сборной избе, где жил и посельный писарь унтер Ерофеич. Унтер Ерофеич сидел на крылечке и пил водку из только что початого полштофа. Нос у него так и краснелся над оттопыренными закуренными табаком усами.

- Отец! Что ж это будя?.. - заголосил Веденей, размахивая руками. - Самовольный сход... сход самовольный собрался!.. Надо запрягать, надо запрягать... либо к старшине, либо к посреднику надо ехать.

Унтер Ерофеич допил стаканчик, крякнул, пригладил усы и сказал:

- Что ж, поезжай: арестантская давно по тебе плачет.

- И поеду! И поеду! Что ты меня пужаешь? И ты собирайся.

- Нет, видно, он не поедет, - ему дома хорошо...

- Как ты можешь эдакие слова? Ты, писарь. Вот она, мядаль, аль не видишь?

- Возможно ли не видать. Ты не прибегал, а я уж ее видал, медаль-то твою... Где тут сучка-то была... фю! Раскепка!.. Вон твоя медаль...

Веденей и сам был невысокого мнения о своей медали, но он подумал, что Ерофеич говорит неспроста, вышел из себя и завизжал:

- Ты чью водку-то лопаешь, а?.. Ты думаешь, я не вижу, чья водка-то? Душегубы!.. Христопродавцы!.. Вот погоди ужо - управителю скажу... Погоди, дай в контору сбегать... Он тебя рано попрет из деревни!

- Беги скорей, не опоздай, - сказал унтер Ерофеич и опять выпил стаканчик и закусил.

Староста вдруг с растерянным и утомленным видом сел и молча стал глядеть на унтера. От того места, где собралась сходка, доносился шум. Унтер набил трубку, расправил усы, закурил и внушительно поглядел на старосту.

- Глуп ты, дядя Веденей, глуп, - сказал он по-солдатски, отрывая слова, - знаешь закон? Нет, не знаешь. За что старостой поставлен? За что - неизвестно. Ерофеев знает закон. Он в полку имени его величества Фридриха Вильгельма, короля пруцкого, двадцать пять лет отзвонил. Что ты медаль суешь? Он пять имеет, шеврон, Егорий. Вздумал с кем тягаться.

- Полштоф-ат за что взял? - смирным, усталым голосом выговорил Веденей.

- А за то и взял, что знаю закон. Тебе не принесут. Ты - сиволап, тебе и не принесут. Если хочешь, скажу, кто и принес: Андрон. "Есть закон собирать стариков при семейных разделах?" - "Есть". - "Может обчество понудить родителя, чтоб выделить сына?" - "Может". - "Получай полштоф". - "Давай". Вот и разговор весь. Что есть выше закона, отвечай?.. Управитель? - Врешь. Старшина? - Опять врешь. Господин мировой посредник? - И опять соврешь, ежели скажешь. Выше закона - фухтеля. Понял? Но это часть военная.

- Ахти-хти-хти... Как же, Ерофеич, неушто идти мне к ним?

- А ты думал как? На то и сход, чтоб тебе там присутствовать. Ты кто? Ну, и ступай.

- Ахти-хти-хти... - с глубоким вздохом проговорил Веденей, надвинул шляпенку, поправил свою медаль, понурился и тихо побрел улицей к своей избе, где на крыльце, около крыльца и на улице толпился народ. На лавочке крылечка сидели подряд сивобородые, чинные, туго подпоясанные старики, с посошками в руках, в высоких шляпах.

Между ними замешалась одна только смоляная борода Сидора Нечаева да лоснились отдутые щеки молодого богача Шашлова с рыжим клинышком пониже губы. Сам старик Шашлов в мирские дела не вмешивался. Менее почетные и которые помоложе толпились у крыльца и перед лавочкой. Агафон и Акулина с любопытством выглядывали из сеней. Андрон, намасленный и расчесанный волосок к волоску, стоял без шапки, с смиренно потупленными глазами... Он держался поближе к сивобородым. Гараська Арсюшин, в картузе, надвинутом набекрень, то урывками затягивался из рукава цигаркой, то, будто уязвленный, метался по народу и звонко, надсаживаясь, кричал, стараясь заглушить тех, с кем спорил. Одних с ним лет и тоже в картузе и с таким же оглушительно-наянливым голосом был еще домохозяин - рябой и кривоносый Аношка. Они так и держались вместе, кричали иногда слово в слово одно и то же. У обоих и отцы находились здесь. Арсений сидел в почетном месте - на лавке, Аношкин отец стоял в толпе и робко озирался из-под своего рваного треуха: он был самый бедный мужик в деревне. Вообще почет распределялся не только по бороде, по одежде, по тому, чем была накрыта голова, но и по запаху: на крыльце и у самого крыльца гуще пахло дегтем от сапог, коровьим маслом от волос, Андроновой водкой, нежели за крыльцом и на улице. Вся улица перед Веденеевой избой запрудилась посторонним народом: сюда собрались ребятишки со всей деревни, парни, бабы и даже девки; девки, впрочем, старались не выступать наперед. Как только показался Веденей, говор стих. Вдруг Гараська оскалил зубы, усмехнулся, раздувая ноздрями, и сказал: "Вот и костяная яишница! С виду скусна, в рот - зубы сломаешь".

Аношка тотчас же подхватил: "Повадка волчиная - лик-ат андельский!" Оба выговорили так метко и похоже на старосту Веденея, что все, кто слышал, разразились хохотом. Веденей сразу догадался, что это над ним, и его сердце заныло еще больше. В хохоте он ясно различал и радостный смешок Сидора Нечаева, и визгливое захлебывание молодого Шашлова, и, что всего горестнее для Веденея, солидный с раскатцем смех строгого старика Ларивона Власова, и сиплое хихиканье "непотатчика таким делам" Афанасия Яклича.

Еще ниже сгорбился Веденей и еще смирнее и умильнее сделался лицом. Не доходя шагов пяти до сходки, он снял свою шляпенку, поклонился. В ответ не спеша, размеренными движениями, по очереди поднялись шляпы, шапки, треухи; картузы остались неподвижны. Произошло краткое молчание.

- Ну, что ж, Веденей Макарыч, - проговорил с крыльца Ларивон Власов, - полезай сюда. Кабыть, не пригоже как-то. Ты - хозяин, мы - гости.

- Чать, не в конторе у притолоки стоять, - управителя здесь нету! -буркнул Гараська, расталкивая народ, чтобы самому взобраться на крыльцо.

Веденей надвинул шляпенку и, не подымая глаз, пережевывая губами, вежливенько протеснился куда ему следовало; его левую щеку едва заметно подергивало. Сивобородые подвинулись, дали ему место на лавке.

- Вот Андрон жалится миру, - сказал Ларивон, не взглядывая на Веденея и уставив бороду в землю, - жалится миру, будто обида ему от тебя...

Андрон тряхнул волосами и поспешно заговорил:

- Как же не обида, господа старички?.. Четвертый год сапоги ношу - не допросишься. Чуть что - вожжами... бабу заездил на работе...

- Твоя речь впереди! - строго сказал Ларивон.

Гараська дернул Андрона за рукав и выразительно мигнул ему. Веденей вскочил с места, обнажил голову и низко поклонился на все стороны.

- Я миру не супротивник, - прошамкал он дрожащим голосом, - глядите, отцы, вам виднее... Кажись, добро свое не проматывал, нажитое не расточал... Вот, отцы, дом - полная чаша... коровы, овцы, лошади... Вот хлеба старого семь одоньев!

- Язычком добыто! - сказал Гараська.

- Помолчи, - шепнул ему отец.

Веденей сделал вид, что это его не касается.

- Теперича он говорит - вожжами... - продолжал он. - Не потаю, отцы, случалось. Но чем же дом-ат держится, коли не строгостью? Я на тебя сошлюсь, Ларивон Власыч, аль на тебя, Сидор Егорыч, аль на тебя, Афанасий Яклич. Чать, ты, Власыч, не задумался Семке лоб забрить (Ларивон насупил свои лохматые брови), ты, Сидор Егорыч, случалось, бивал свово Пашку не токмо вожжами, а и - прямо надо говорить - чем попадя; а уж об тебе, Афанасий Яклич, и толковать не приходится!.. Ну, и что ж, отцы, неужто плохо? У кого полны закрома хлеба? У кого гумно ломится от одоньев? У кого порядок в дому?.. Все у вас, благодетели. Отцы! Я вот что скажу: сами знаете, сколь трудно домок собирать... ("Да, ежели хребтом!" - не унимался Гараська.) Там пригляди, там прикажи, там приладь... Всюду глаз, да руки, да ноги.

Молодые-то и спать горазды, и выпить, бывает, не дураки, и работу не больно любят. Кому будить? Кому постращать? Кому указать, как работают - по-нашему, отцы, по-старински? Все на родителя, все на нас, господа старички!.. Что же это теперь будя? Хозяйство, что горенка: сдвинь державу - все разлезется. Ты говоришь, Андроша, вожжи... Как же тебя, друг сердешный, не поучить, коли ты вот до сего часу отчета мне в деньгах не отдал? Давал я ему, отцы, на три косы, а он привез одноё, и сам хмельной. Рассудите, благодетели!

Андрон опять тряхнул волосами и сказал:

- Провалиться, старички, в рот капли не брал! А что до денег, которые он мне давал деньги, я хоть сейчас... до последнего грошика целы.

- Помолчи малость! - с неудовольствием сказал Ларивон.

- Эка у тебя язык-то, малый, свербит? - гневно крикнул Афанасий Яковлев.

И Веденей ободрился, что так гневно закричали на Андрона.

- Ну, теперь ты жалишься, Андроша, про сапоги, - еще умильнее сказал он. - Точно, старички, сапог я ему не покупал. К чему? Вот они у меня, вытяжки-то, - и он приподнял свою ногу в лапте, - с малых лет отзваниваю!.. Хуже ли я стал с того, лучше ли - не знаю. Но все же как-никак случается, и почитают лапотника-то... вот сколько, может, годов старостой хожу... К чему же, отцы, сапоги? Жили, работали, наживали, сапог не нашивали! ("Это верно", - выговорил Ларивон. "Правда, правда", -подхватили старики. Веденей оживился и приподнял голос.) В старину говаривали: на пузе-то шелк, а в пузе-то щелк...

Ты Пожалься, Андронушка, - хлеба не наедался, квасу-браги не напивался, убоинки во щах не видывал, овчины на плечах не нашивал, - ну, иное дело, повинен я, стоит меня, старого хрыча, на осину. Сапоги носят, что говорить... Да кто-о? Либо старички степенные. на Праздник да на сходку, либо у кого мошна звенит, денег куры не клюют, кто злато-серебро лопатой загребает. Вот Максим Естифеич носит, так ему это под стать, друг сердешный! (По губам Максима Шашлова пробежала самодовольная улыбка.) Али взять удалую головушку, хвата, с лица - кровь с молоком, хоть бы, примерно, Герасима Арсеньича.

("Не подлаживайся, старый шут!" - отгрызнулся Гараська, однако же с ухарским видом поправил картуз.) А нам с тобой, Андрошинька, куда не к рылу сапоги! (Старики засмеялись.) Нет, отцы! Он жалится, пущай и я буду вам докучать. Вот воротился вчерась с базара, нагрубил, нагрубил... Что ж это будя?.. Бабу науськал - соромским словом меня обозвала... Полез в драку, родителю в бороду цепляется...

- Кто в тебя цеплялся, побойся бога, - сказал Авдотьин отец.

- Цеплялись, цеплялись! - вдруг разозлился и заголосил Веденей. - Твой же Андрюшка меня по уху съездил!.. Рассудите, старички... Вот пришли... вот в чужом дому драку затеяли... С Акулины повойник сшибли, Агафону глаз испортили... Что ж это будя? - но он тотчас же уловил, что его запальчивость не нравится старикам, что Сидор Нечаев уже готовится раскрыть рот перебить его, и тотчас же стих и прежним кротким голосом сказал: - Ты вот, Андронушка, бунтуешься, старика отца убить собирался... А отец-то не в тебя, а отец-то сердце родительское имеет! Вот, старички, побежал я ноне к Мартину Лукьянычу... вот побежал... как быть? А он так-то разгневался, благодетели, так-то раскричался. "Брей лоб, ступай к посредственнику! Бери от меня бумагу!" (Андрон переступил с ноги на ногу и побледнел.) Как быть?.. Родительское сердце - не камень, отцы! Вот пал в ноги... вот умолил. Пущай, что дальше будет. Посечь посеку, это уж ты не обижайся, друг сердешный, вот и бумага к волостному, - и Веденей бережно вынул из-за пазухи и торжественно, так, чтобы все видели, показал конверт с огромною сургучною печатью, - а лоб тебе брить покамест погожу.

И насчет Овдотьи, - обращаясь к Авдотьиному отцу, - как, говорю, быть, Мартин Лукьяныч, вот соромским словом обозвала, кинулась в драку? "А, говорит, коли так, получай и об ней бумагу, пущай маненечко постегают для острастки"... а? - Веденей помолчал и с умилением добавил: - Не взял! И за дочь твою умолил, Евстигней! И дочь твою отвел от бесчестья! - и, точно набрав силы в этих благостных своих делах, он громко, на весь народ, провозгласил: Вот, говорю, отец, Андронушка мир мутит, разделу требует, водкой угощает старичков... Как быть? - "А вот как, говорит, ежели тебе какая обида - со мной будут иметь дело, а не с тобой. А я уж, господь даст, рано с миром справлюсь!" - после этого Веденей вдруг опять понурился, сделал жалобное лицо, снял шляпенку, низко поклонился на все стороны и пересекающимся, слезливым голоском проговорил: А иное дело, я миру не супротивник... Глядите, отцы, вам виднее. Рассудите дом рушить - рушьте. Укажете нажитое по ветру пустить - пущайте... Вам виднее! - всхлипнул он, отер заскорузлыми пальцами глаза, надвинул шляпу и сиротливо прислонился к стене.

Наступило гробовое молчание.

- Что ж, Андрон... - выговорил Ларивон Власов, переглянувшись с стариками, - видно, тово... покорись: проси прощенья у родителя!

Лицо Андрона дрогнуло, губы затряслись... еще мгновение, и он готов был упасть в ноги отцу, как вдруг Гараська и Аношка с остервенелыми лицами бросились к Веденею и, широко разевая рты, неистово размахивая руками, закричали, надсаживаясь, изо всей мочи. Точно волна пробежала по народу.

Поднялся сплошной неописуемый шум.

Можно было заметить - у кого седины было меньше, тот громче и язвительнее донимал Веденея и степенных Стариков. Многие из седых не задевали сверстников, но не щадили Веденея. Одни выскакивали вперед и кричали начистоту, что им приходило в голову; другие поступали с лукавством: крикнут, ругнут и спрячутся в толпу; третьи горланили, не обращаясь ни к кому в отдельности, не прячась и не выказываясь, мало заботясь, чтобы их услышали, бескорыстно наслаждаясь оглушительным звуком своих собственных слов; четвертые схватывались ругаться с соседом или с тем, на которого давно имели зуб, спорили не слушая, налетали друг на друга, как петухи; пятые старались говорить веско и запутанно, выбирая для этого время, когда шум около них несколько стихал. Наиболее опытные, мудрые и хладнокровные, тихо переговаривались и переглядывались, дожидаясь, пока наступит их очередь.

Прежний распорядок сходки - почетные и захудалые, в сапогах, смазанных дегтем, и в лаптишках, в шляпах и в разных треухах, - все теперь сбуровилось, спуталось, перемешалось. Взбегали на крыльцо, сходили оттуда, опять взбегали. Какой-нибудь голяк в заплатанном зипунишке подскакивал к сивобородым и лаялся с непринужденною яростью. Толпу точно волновала буря.

Гараська и Аношка носились, как на крыльях. Одну минуту их можно было видеть у самой бороденки Веденея: можно было подумать - вот-вот они вцепятся в него, но через мгновение их картузы чернелись уже на улице, и задорные, охрипшие голоса уличали какого-нибудь нечаянного почитателя старины. Внутренне доведенный до белого каления, Веденей "злобно сверкал своими красноватыми глазками, щурился, подергивался, много раз готов был заголосить тем надтреснутым визгом, который был ему свойственен, но быстро спохватывался и молчал, насильственно улыбаясь, или со вздохом произносил:

"Ахти-хти-хти!.." Он тоже выжидал своей очереди. Андрон и Агафон галдели во всю глотку, налетая друг на друга с кулаками. Но никто не думал, что они подерутся, потому что наскоки делались только для виду. Драка на сходке была не в обычае.

Крики, наконец, стали ослабевать, запас попреков, острот, язвительных и ругательных слов начал истощаться, приближалось затишье. Наступало то время, когда более опытные, влиятельные и мудрые взвешивали все, наговоренное на сходке, и, сообразно с этим, провозглашали свое мнение, непременно заканчивая его вопросом: "Так, что ли, старички? Согласны?" - на что следовал обыкновенный ответ: "Так, так!.. Согласны... Чего лучше!..

Мир - велик человек... Умнее мира не будешь!" На этой сходке чрезвычайно много было наговорено злобного, обидного, неприятного Веденею, много было насулено ему всякой всячины, много вспомянуто его нехороших и лукавых дел и козней против мира, тем не менее насчет выдела Андрона высказывалось не более пяти человек. И эти пять человек сами понимали, что "не выгорело".

Гараська уже сел, привел в обычный порядок лицо и стал вертеть цигарку.

Аношка вяло доругивался. Андрон опять стоял, смиренно потупившись и сложа руки у пояса. Губы Веденея начинали складываться в приятную улыбку.

Ларивон Власов, пошептавшись с стариками, готовился опять повторить то, что сказал сначала: "Что ж, Андрон, видно, тово,.. покорись: проси прощенья у родителя!" Все понимали, что сейчас сходка кончится и чем кончится и что можно будет расходиться по домам.

Но в это время случилось внезапное событие, повернувшее весь ход дела.

Дядя Ивлий трусил на своей косматой кобылке домой обедать. Ехал Ивлий не в духе, сердитый на Веденея: Мартин Лукьяныч только что жестоко пробрал Ивлия за то, что он не доложил ему, как болтают о мытье полов и о Старостиных бабах. Но, пробравши, Мартин Лукьяныч сказал и о том, зачем Веденей приходил к нему, и опять пожалел, что "рушится хороший дом", и сказал про "не прежнее время, ничего не поделаешь с этим безобразием", что все будет, "как захотят старики". Увидал дядя Ивлий сход, захотелось ему узнать, чем порешили, но вместе с тем и спешил обедать; не подъезжая к старикам, он остановил кобылу у кучки баб, среди которых заметил солдатку Василису, и, подозвав ее, спросил:

- Что, Митревна, чем порешили Веденея?

- Вывернулся, беззубый паралик! - отвечала та с живейшим негодованием.

- Галдели-галдели, грызли-грызли его, а, должно, придется Андрошке покориться.

- Как так, покориться?

- Да так. Все толстопузый-то твой вламывается, куда ему не след (подразумевался Мартин Лукьяныч)!

- Ты угорела, девка! Чем он вламывается?

- Как же чем! Веденей такого тут страху нагнал... Да и впрямь задумаешься: ишь, управитель грозился Андрошке лоб забрить, Овдотью -выпороть. Статочное ли дело, пузатый родимец, бабу бесчестить! "А ежели, говорит, тебе какая обида будет от стариков, я с миром рано управлюсь". Небось, глотку-то перехватит от таких посулов!

Ивлий так и рассмеялся от радости.

- Ну, беги ж ты, девка, шепни Сидору, что ль, аль Гарасиму... - сказал он, нагибаясь с седла, и рассказал, что шепнуть, а сам, внутренне помирая со смеху, потрусил далее.

Скоро самые задние в толпе, уже мирно толковавшие, что весна больно хороша для трав, что, надо быть, со дня на день погонят сеять барскую гречиху, что, говорят, в село приехал новый поп, зять отца Григория, что в Митрохине, сказывают, выгорело семь дворов, что болтали вчерась в волости, будто идет холера, - эти самые задние были несказанно удивлены страшным шумом, случившимся на крыльце, новым взрывом ругани, попреков, острот и язвительных слов. Спустя минуту опять все заколыхалось, смешалось и зашумело. Но теперь уже чаще и чаще стало слышаться: "Выделить! Выделить!.. Нечего поношаться!.. Сколько над миром поношался, а теперь и сынов запрег... Будя!.. Выделить!" Веденей, ошеломленный неожиданностью, очертя голову бросился в свалку, визжал, шамкал, брызгался слюнами, огрызался, точно волк от наступающих собак. Гараська и Аношка ни на пядь не отставали от него, как впились. Чувствуя свою силу, они даже не злились теперь и не ругались, а только глумились над стариком.

Как перед тем все были уверены, что Андрошке придется покориться, так теперь были уверены, что его дело выгорело. Об этом знала вся деревня. Даже ребятишки, бегавшие без порток позади толпы и утиравшие себе сопли спущенными рукавами, - даже эти ребятишки знали.

Вновь наступило затишье. Веденей, прислонившись к стене, тяжко переводил дыхание и поминутно покашливал. На нем лица не было.

- Значит, мир рассудил тебе, Веденей Макарыч, отделить Андрона, - медленно выговорил Ларивон Власов и, обратившись к народу, крикнул: - Так, что ль, старички? Согласны?

Послышался одобрительный гул.

- Теперича как быть? Выбрать пятерых которых... чтоб, примерно, за дележкой понаблюдали, чтоб без обиды, по-божьему. Так, что ль? Согласны, старички?

Опять послышался одобрительный гул.

Без всяких пререканий выбрали Ларивона Власова, молодого Шашлова, Сидора Нечаева, Гараську и Афанасия Яклича. А когда Гараська, сославшись на недосуг, отказался, заменили его Аношкой.

- Ну, когда ж соберемся? - спросил Ларивон у выборных уже приватным, неофициальным грлосом, - чать, не ближе воскресенья. Гляди, как бы с завтряго не погнали гречиху сеять.

- Что ж, в воскресенье и в воскресенье. Андрон, тебе как?

- Что ж, господа старички, - запинаясь от радостного волнения, отвечал Андрон, - как вы поволите! - но вдруг вспомнил, что идет в казаки. -Только, коли милость ваша будя, доверяю свою часть жене... аль вот батюшке тестю. Мне, признаться, кое-куда отлучиться нужно.

- Это дело твое, - сказали старики, - пущай Овдотья получает. Муж да жена - одна сатана, - Так вот, Веденей Макарыч, - выговорил Ларивон Власов, с сочувствием взглянув на старика, - видно, рад не рад, жди в воскресенье гостей. Мир, друг, не переспоришь.

- Да припасай полведра! - засмеявшись, добавил Аношка.

Веденей открыл беззубый рот, хотел что-то сказать, - что-то горькое и угрожающее, - захлебнулся слезами, всхлипнул и, махнув рукою, пошатываясь, побрел в избу.



↑  893