Винтики эпохи (28.02.2018)


Глава 1. Лексические ошибки

 

Антонина Шнайдер-Стремякова

 

Летними вечерами в густых уже сумерках баба Лиля сидела обычно на завалинке – вспоминала жизнь...

Ни дурнушка, ни красавица, она была немка, а в годы войны это было страшнее страшного – во всяком случае, так было в Светлановке, что в военные и первые послевоенные годы из маленькой сибирской деревушки превратилось в многонациональное село: одних (калмыков, немцев, армян, прибалтов) привезли насильно, другие бежали от войны. Из депортированных немцев было всего пять семей, но дух неприязни к ним и от них висел в воздухе, Лиля чуяла этот дух нутром – было ей уже семь.

Многоцветный язык села усваивался ею с трудом и потому училась на тройки: к «балаканиям-трандычениям-мычаниям-рассусоливаниям-шкворчаниям-сюсюканиям-вяканиям-каляканиям» не умела подбирать синонимы. Бывало, учительница русского языка цитировала на уроках «лексические ошибки» в изложениях Лили, и тогда класс не веселился – он ржал. Её это обижало, она не раз бросала школу – за парту её возвращали настоятельные просьбы матери-инвалидки.

С «товарками» собирала Лиля ягоды, купалась в реке, бегала, играла в лапту, но, чтоб не выглядеть смешной или, не дай Бог, «фашисткой», лишний раз рот не раскрывала, хотя и была заводной. Все «товарки», кроме немок: украинки, польки, белоруски, калмычки, армянки – были, в её понимании, русскими. Тем не менее, национальность для неё не играла роли – главное, чтоб уютно, интересно и легко было.

Эта дружба расширяла не только географию страны, но и знания. От «товарок» Лиля узнавала о белорусских болотах и птицах счастья – аистах; о юртах и кумысе; о любимых поляками супах. Выходило, обычаи, традиции и кухня были когда-то одинаковыми, но люди разбежались, а потом встретились и назвали «новым» то, что успели забыть в разлуке: к примеру, русские пироги поляки назвали варениками, окрошку – супом «холодник». Лиля осмелела и рассказала о раках, которых в довоенном прошлом никто из детей не то что бы не ел, но даже и не видел; о кухе и плюшках, вкус которых ещё помнила. Сейчас не только плюшек – картошки досыта не было. Грибы ели теперь все: поляки, русские, украинцы, немцы, латыши и даже калмыки. Короче, межнациональное слово «товарки» сплотило детей – помогло вобрать в себя не только кухню, но и манеры, традиции, обычаи разных народов.

7-й класс был позади, 8-й предстояло начинать в районном центре, но страх «лексических» ошибок остался, и она наотрез отказалась ехать в центр. Её доводы: нет одежды, обуви, пальто – были правдой, так что «университетом» Лили стало неполное среднее образование.

***

В четырнадцать лет жить в селе без работы не полагалось, и мать уговорила председателя устроить дочь телятницей на ферму. На русском, немецком и тарабарском Лиля нахваливала и поругивала телят, вовремя подкладывала им солому, поила молоком, пела песни сельского люда – словом, была счастлива, что телята реагировали на её голос. За зиму у неё не пал ни один телёнок – страх «лексических ошибок» исчезал, она обретала уверенность.

В середине марта на общем собрании чествовали в клубе колхозников. Радуясь за других, она от души всем хлопала и вздрогнула, когда услыхала свою фамилию. Оказалось, за сохранение «поголовья вверенных ей телят» Лиле Цингер объявляли благодарность. Выходить на сцену она не хотела, но председатель колхоза настаивал – пришлось подчиниться. Ей вручили похвальную грамоту – огромный лист с золотым гербом и красным флагом, на фоне которого в левом углу был Ленин, в правом – Сталин. Лиля переминалась, не зная, как себя вести.

- Что в таких случаях говорят? – улыбнулся председатель.

Она опустила голову.

- Ну? Что говорят-то?.. Что?..

- Что это лексическая ошибка, – произнесла она тихо, но так, что все услыхали, и зал раскатисто вздрогнул. Лиля не понимала, что такого, уж очень смешного, она сказала – в глазах стояли слёзы. Когда угомонились, председатель назидательно объяснил:

- Надо говорить: «Служу Советскому Союзу!»

Лиля пытливо на него взглянула, нехотя улыбнулась и после некоторого колебания негромко повторила:

- Служу Советскому Союзу!

- Вот так-то. А то выдала… На немецком. Не понять чего. Иди на место.

Её провожали весело, а она готова была провалиться сквозь землю.

„Не понять чего... на немецком... – передразнила она про себя председателя. – А смеются, как в школе...“ Мать обнимала дочь и со слезами в голосе утешала:

- Ничего, кому-то и работать надо, – и, разглядывая грамоту, наполнялась гордостью за красавицу-дочь. На её вопрос, отчего смеялись, мать не могла дать ответа – спрашивать посторонних Лиля не стала.

***

В семнадцать её поставили кладовщицей склада, и в колхозе прекратились жалобы на воровство. Осенью 1945-го трудодни колхозников начали отоваривать свежеиспеченным хлебом. Запах пышных румяных караваев дурманил на расстоянии. Белой муки пекарям Лиля взвешивала ровно столько, сколько полагалось; килограммы и граммы калача делила строго по трудодням.

За семейным пайком 10-летняя Света Нечепуренко пришла однажды с сестрёнкой Глашей – белокурой девочкой трёх лет. Их отец вернулся с войны без ноги, но световой день работал наравне со всеми. Лиля взвесила Свете четверть каравая и завернула пайку в её тряпицу, та прижала пайку к себе и дёрнула сестрёнку за руку:

- Пошли домой.

Глаша вырвалась и подбежала к Лиле:

- Я тоже хочу.

- Попроси у сестры.

- Пойдём, мы разделим пайку дома, – покраснела Света.

- А я сейчас хочу.

- Ыж яка! Мала да рання, – раздалось в очереди. – Догоняй сэстру.

Света знала: «мала» закатит истерику, и потому удалялась, не оглядываясь. Истерика, действительно, случилась, но очередь молчала… Лиля присела перед малышкой, прижала её к себе и серьёзно объяснила:

- Смотри, сколько народу. Надо, чтобы всем хватило.

- Я е-есть хочу-у, – завелась Глаша с новой силой.

- Все, кто стоит в очереди, тоже хотят есть, но никто не плачет. Давай станешь в очередь. Подойдёт – взвешу. Договорились?

Девочка кивнула, приглушила плач и послушно встала в очередь.

- Ну, вот и молодец. Маленькая, а лексической ошибки не допускаешь. Не то, что я в своё время, – похвалила её Лиля.

Это разрядило обстановку. Все знали историю про «лексические ошибки», и разговор обрёл другую тему: не все, мол, «балакають як хохлы, особливо нерусь: нiмцi, латыши, казахи, армяне, поляки». Глаша терпеливо ждала. Когда подошла очередь, Лиля отрезала ей внушительный кусок от своего пайка.

- Хватит?

- Мне – хватит, а маме с папой – нет.

- Маме с папой унесла Света. Я отрезала от своего пайка, но я тоже хочу есть – понимаешь?

Глаша кивнула и откусила хрустящую корочку. С заречной стороны к амбару спешила Света, чтобы перенести сестру через речку, которую надо было перейти вброд.

***

В начале 1947-го из трудлагерей начали возвращаться мужчины, а отца всё не было и не было. Трудармеец, вернувшийся из того же лагеря, что и отец, рассказал, что он умер в тайге, на лесоповале. Известие подкосило больную ногами мать, что жила ожиданием встречи с мужем. Она потеряла волю к жизни и вскоре умерла, оставив Лилю сиротой.

В 1954-м ей исполнилось двадцать. Как все девушки, она мечтала о любви – не было, из кого выбрать. Давид Федер, единственный жених из немцев, с дразнилкой: „David Feder - Welschkopf Fleder – ей не нравился.

И вдруг случилось нечто особенное: с песней «Едем мы, друзья, в дальние края, станем новосёлами и ты, и я!» к сельсовету по накатанной грунтовой дороге подкатили полуторки, и деревушка загудела-запела в молодёжном вихре – начиналась эпопея освоения целины. Лично для Лили ничего не изменилось – как работала, так и работала, но раньше, бывало, по деревне пройдёшь – никого не встретишь, а теперь чуть ли не на каждом шагу люди! И всё незнакомые. Парней и девчат – видимо-невидимо! По тесным землянкам размещали до пяти-семи целинников. Заработал клуб. По субботам – вечера, кино, концерты, танцы. Не деревушка, а оживший муравейник, и в этом муравейнике каждый искал любви. Лиля не была исключением – несколько месяцев продружила с целинником из Воронежа и вышла замуж. Официально их расписал, как было принято, районный отдел записей актов гражданского состояния – ЗАГС.

***

Молодые построили саманную избушку с окном в горнице и окном в кухоньке. Родили троих сыновей. Трудились от зари до зари – для блага страны и семьи. Муж работал трактористом, а Лиля – на подхвате: дояркой, весовщицей, продавщицей, приёмщицей молока. Боясь издевательски-осуждающего ржача по причине «лексических ошибок», жертвовала личным ради общественного. Однажды на ток прибежала русская соседка и выпалила:

- У вас двэрi настижь открыты, на столi – вутi и куры, а дiтэй я клыкала-клыкала и ны доклыкалась.

Босые ноги Лили рванули к заведующему током – отпроситься. В темпе быстро тикающего метронома бешено билось сердце, этот ритм мешал скорости: она с трудом поднималась по обрыву. К саманному домику, что стоял на берегу реки, подбегала, надрывая голос:

- Федя-я! Вова-а! Стё-ёпа!

Грязные, босые, полуголые, они обычно бежали ей навстречу – сейчас было подозрительно тихо. Заглянула в сарай, пробежала по огороду, где они частенько лакомились паслёном. Никого. Не было детей и на реке. Плача и размазывая по лицу грязь, Лиля опустилась на завалинку – передохнуть. Сколько так просидела, сказать не могла. Надвигались сумерки. Надо было кормить поросёнка, птицу, разжигать огонь в плите, но безвольное тело, скованное несчастьем, не подчинялось голове.

Звенящую тишину разрезал крик «Ма-ама!» – её мальчики двух, четырёх и шести лет неслись к ней чистые и ухоженные. Она их не узнала – почувствовала. Сзади колесил 2-летний Стёпа. Лиля разом зачерпнула всех троих, прижала и заголосила волчьим воем. Два старших глазели, не понимая, – младший из солидарности поддержал маму.

Подошла незнакомка, поздоровалась, приложила к груди руку:

- Простите, если что… Я их искупала, выстирала им одежду. Муж подстриг – чёлки оставил. Они сытые. Встретила их у магазина, угостила конфетами, они и привязались.

«Выстирала... В таком платье?..» – пронеслось в голове Лили, будто в данный момент это было для неё важнее важного.

- Вы – кто? – пришла, наконец, она в себя.

- Ах, да! Я жена oфицера Михаила Сорокинa – брата Гали Сорокиной. Мы в гости приехали. На месяц. Весь день с вашими детьми провели. Им понравилось.

- Да, мам. Мы мармелад ели и молоком запивали. Вку-усноти-ища! – сообщил старшенький Федя.

- Мармелад? С молоком?

- И борщ. С белым хлебом.

Лиля смотрела, как в шоке, во все глаза – перед нею стояла живая картинка из модного журнала, человек из другого мира!.. Выходило, есть другая, совсем не похожая на её жизнь! Женщина из незнакомого ей мира мыла её детей – в воздушном голубом платье с рукавчиком «фонарик», в босоножках на высоких каблуках, с аккуратно собранной на затылке русой косой!.. И от того, что жизнь 30-летней Лили разительно отличалась от жизни этой красавицы, Лиля завыла так, что испугала гостью:: «Вы что?.. Почему?.. Мы из жалости... бескорыстно»

***

Вспоминая на завалинке тот случай, 80-летняя Лиля улыбнулась: сегодня, слава Богу, она сыта, обута, одета. Ну и что, что одевается по-деревенски! Она и в жару платочка не снимает. И в тапочках всю жизнь проходила. Привыкла. У них нет театров, все выходы «в люди» сходятся на одной точке – магазине.

И нахмурилась: память высветила эпизод, когда поздней осенью спешила после работы домой, а дети – в огне и дыму. Старший зажёг 7-линейную лампу, поставил её на стол, младший крутанулся, опрокинул её, и разлившийся керосин полыхнул огненной змейкой. Младший завернулся в одеяло и – под кровать; средний натянул фуфайку и – на улицу; старший Федя плеснёт на огонь ковшик – горит. Вот уж язычок до кровати добрался, лизнул тюлевую занавеску, загорелось покрывало. Федя сорвал горящее покрывало и – на пол; хорошо – земляной был. Стёпа кашляет в одеяле, Федя плачет – руку обжёг. В это время Лиля и вбежала. Сдёрнула с гвоздя старую фуфайку и начала огонь забивать. Подъехал на тракторе муж. Огонь потушили, но домик сделался чёрным.

Было 12 ночи, дети боялись спать. Успокаивая их: „Ничего – живы остались“, Лиля плакала вместе с ними. Домик надо было мыть-белить, и утром, впервые не подумав о «лексической ошибке», Лиля устроила себе на неделю отпуск. Белила, скоблила, детей кормила, но за то, что не вышла на работу, правление колхоза объявило ей выговор. Выходило, кроме неё, дети Лили были никому не нужны, и мозг засвербел от крамольной по тому времени мысли: «лексическую ошибку» совершила не она, а правление.

***

В статусе мужней жены Лиля пробыла двадцать лет. Первый год был годом счастья, в нём и Федя родился, а потом у мужа обнаружили туберкулёз лёгких, и все последующие годы превратились в борьбу за его жизнь – делала разные настойки, следила, чтобы муж вовремя их пил. По маленькой дозе для профилактики пила сама и давала детям. Когда начиналось кровохарканье, беспокоилась: не заразил бы семью. И следила, чтобы платки не попадали в общую стирку, отнимавшей много сил и времени: стиральной машины не было – всё приходилось кипятить. Заболевание не давало освобождения от работы, но с учётом болезни колхоз выделил мужу трактор с кабиной, что защищала от холода и ветра. Однажды его ждали с кормами на свиноферме. Он подъехал, но из кабины не вылез. Подошли – голова на руле; не понять – спит иль отдыхает. Окликнули – молчит. Сняли, а он остывать уже начал. Так в сорок лет Лиля перешла в статус вдовы, и все последующие годы в этом статусе и прожила.

***

Сыновья обрели профессии, в которых нуждался колхоз: старший Федя стал, как и отец, трактористом, Вова и Стёпа – шофёрами. Воспитание детей Лиля сводила к тому, чтобы учились без двоек и не воровали:

- Такую лексическую ошибку вам не простят.

В 1973г до ухода в армию Федя уговорил председателя колхоза помочь сосновыми брёвнами для нового домика, потому как саманный годился разве что для сарая. И колхоз помог, но не сосновыми брёвнами, а списанными шпалами, пропитанными дёгтем.

- Стены потолще промажете, и запаха не будет, – обнадёжил председатель, – зато домик будет вечным: ни крысы его не возьмут, ни гниение.

Домик выстроили за месяц. То лето выдалось жарким и сухим – стены, обмазанные изнутри на два раза, высохли быстро. С высокого крыльца поднимались в маленькую крытую веранду, из неё проходили в большую, где одна дверь вела в кухню, другая – в так называемый «зал» со смежной спальней. Через неделю при закрытых окнах и дверях обнаружилось, что комнаты пропахли дёгтем. Пока было тепло, двери держали открытыми. Зимой от густого, удушливого запаха часто болела голова, но Лиля вскоре поняла, что едкий запах менее чувствителен при температуре не выше восемнадцати градусов. В этом режиме первую зиму и перезимовали. В следующее лето на стены нанесли ещё один внушительный слой глины, в завалинке проделали «окна», чтоб проветривалось под полом, и дегтярный запах сделался едва уловимым – на запах жаловались только гости.

Лиля крутилась, как белка в колесе, но ощущала себя богатым человеком: радовали голубые ставни на шести окнах; баловал электрический свет; не протекавшая после дождя крыша; входная дверь, которую зимой не заносило снегом.

- В моём тереме, – хвасталась она, – я золой не пылю: зал и спальня обогреваются стеной от печи, что топится из кухни.

Протопить печку, вынести золу, принести воды, сготовить еду, убраться, постирать – какая ж это работа? Это о-отдых!.. Лиля находила время и на участие в клубных концертах, где запевала «Ой, при лужку», «Вечер на рейде», песню «О Днепре». Бывало, «товарки» затягивали матершинные частушки, и тогда Лиля озорства ради затягивала свои, немецкие:

 

Ich han dr schun so oft gesagt:

Geh doch nit zu deren.

Sie hat ken rode Backe

Und den Asch voll Schweren. Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла, – Ба-aлаболю я.

 

Hier sind Gräbchen, drüben Gräbchen.

In dr Mit der Grabe –

Sitzt die alte Russe-Matschka

Handelt mit Kohlrabe. Бла-бла-бла...

 

Dreimal übr die Keller Tür,

Viermal in die Weise,

Wenn du mir ken Schnäpschen gibst,

Tu mit dir nit reiten. Бла-бла-бла...

 

Die Rutatu ist schun kaput,

Sie kamm-r nit mehr machen,

Die naje Blättern müssen sein,

die alte tun al krachen. Бла-бла-бла...

 

Часто я те говорил,

Чтоб до ней ты не ходил.

У неё не красны щёки

И вся в чирях жопа.

 

Ямка тут, другая – там,

Посередь – канава,

В ней матрёшка русская

Торг ведёт с кольраби.

 

Трижды я – у дверь подвала

И четыре – на луга,

А не дашь мне стопку шнапса –

Гарцевать с тобой не буду.

 

Ногой в гробу уж Рутату –

Её ты не починишь.

Ей листья новые нужны –

Все старые ощипаны.

 

Маша-джян, Маша-джян,

Прыхады на лавка,

Будэм кушат баклашшян,

Разна фкусна трафка.

 

Привычный припев «Бла-бла-бла-бла-бла-бла-бла – ба-aлаболю я» женщины повторяли, смеясь, вместе с Лилей.

***

Как прокралась в дом беда, Лиля проглядела. На тракторе Федя привозил, бывало, кому уголь, кому сено, кому дрова (да мало ли чего!), и все благодарили – кто «Столичной», кто «Московской, кто «Перцовкой». И начал Федя прикладываться к бутылке. Боясь обидеть и отдалить от себя трудолюбивого сына, Лиля молчала, плакала и надеялась, что армия его исправит, но после армии началось то же, что было до. А тут ещё «сухой закон» 1985г... В магазинах исчезла водка и начали пить что ни попадя: одеколоны, клеи, моющие средства. В гостях выпил Федя денатурат, в гостях и помер – больницы в селе не было.

Лиля поседела за одну ночь. Из природной веселушки превратилась в немую немку – а на кого жаловаться, если такая судьба ей уготована свыше? Чужим до кома в её душе не было дела – с комом и жила.

***

Наступили девяностые – немцы целыми деревнями и семьями уезжали в Германию. Тёти по матери и отцу уговаривали подать заявление на выезд, но Лилю бросало в дрожь от одного слова «Германия». В деревне её давно признали своей – забыли, что она немка. Если честно, она тоже забыла – слабо помнит мамины песни и бытовой немецкий диалект. От былых страхов осталось разве что выражение «лексические ошибки». В селе оно стало привычным, и употребляли его, когда не хотели говорить «наступить в говно». Лиля прижилась, все её знают – от добра добро не ищут. Кто ей в той Германии дом построит? А здесь у неё вон какие хоромы: две комнаты, кухня, просторная веранда, летняя кухня – наследие саманного домика. Рядом – огород в двадцать соток. Из года в год мало-помалу копила-копила и накопила столько, что и внукам, и правнукам хватит: шкафы забиты носками, постельным бельём, платками, одеялами, подушками, перинами, коврами – всего не перечислить.

И всё бросать? Не-ет, «лексическим ошибкам» не бывать: помнит, с каким трудом всё доставалось!.. Мать до самой смерти вспоминала свою Мариенталь, её Breitengasse (широкую улицу) и всё, что пришлось оставить: большое зеркало на стене, шкафы, столы, стулья, погреб со всякой всячиной. Всего этого у неё сегодня навалом, а в погребе и картошка, и солонина, сало-шпик и сало топлёное. К тому же и кладбище рядышком – с могилами матери, сына и мужа. Все трудности позади. Серёжа и Стёпа поженились, внуков нарожали – она всем помогает. Кому она в той Германии нужна? Кто её там ждёт?! Здесь она своя, а там – ни Богу свечка, ни черту кочерга.

Настали, конечно, тяжёлые перестроечные времена, но от голода, как было в войну, слава Богу, в деревне никто ещё не помер. А будет совсем невмоготу – содержимое шкафов начнёт менять на продукты: вместе с детьми и внуками сто лет продержится. Так при детях и внуках рассуждала Лиля, вкладывая свои убеждения в их души. Да, 32 года без мужа, но жизнью она довольна: замужняя внучка живёт рядом; бабушку навещает каждый день, вместе телевизор смотрят, только что её проводила. Перед тем, как лечь спать, вышла в кухню закрыть вьюшку: тепло в январские морозы надо беречь.

***

Ночью Лиля проснулась – сходить по маленькой нужде на ведро, которое с вечера заносила в холодную веранду. Засунула босые ноги в валенки, полусонно подумала, что мороз, видимо, пошёл на убыль: в спальне было непривычно жарко. В ночной рубашке открыла массивную дверь на веранду, и – о Боже! – из кухонной двери прорывались языки пламени. Заглянула – кухня полыхала костром. Захлопнула дверь, сдёрнула с гвоздя в зале старое пальто, натянула его на ходу и бросилась к колодцу, наматывая на голову платок. Принесла два ведра, но вырвавшийся на веранду огонь набросился на неё, однако два ведра всё же выплеснула. Пламя на минуту задумалось и, словно придя в себя, с силой рвануло к противоположной, смежной со спальней стене. Лиля захлопнула кухонную дверь и снова кинулась к колодцу.

В спешке спускаясь с крыльца, упала, ощутив на обгоревшем лице приятный холод снега. Пока тащила из колодца воду, огонь снова вырвался на веранду, и она, хотя и бывало всяко, впервые почувствовала себя беспомощной: одной пожар ей не потушить. Глядя на набиравший силу огонь, вспомнила о деньгах в шкафу спальни, а их ни много ни мало, тридцать тысяч – вся сэкономленная за последние годы пенсия. Вылила на себя воду и бросилась в огонь, прикрывая лицо мокрым воротником. Нащупала в шкафу целлофановый пакет, прикрыла его полой мокрого пальто, и сквозь огонь – к выходу.

Глядя со двора, как перебрасывался огонь сначала в зал, затем в спальню, как разгоралась крыша, как теряла всё, что с трудом наживала, почувствовала себя бездомной девочкой, какой в 1941-м привезли её сюда с родителями. Сбегались люди, о чём-то спрашивали, но она никого не слышала и ничего не понимала – к лицу и голове больно было притронуться.

В районной больнице Лиля очнулась через месяц. Обгоревшее лицо и уши подлечили, но куда её выписывать, не знали – больная молчала. В конце концов, её взяла к себе внучка. После ухода внучки и её мужа на работу Лиля оставалась в доме одна и от нечего делать отправлялась на пепелище, что находилось рядом, – вытаскивала обгоревшие кастрюли, сковородки, вёдра, и к ней вернулась память. Соседи рассказывали, как, мол, однажды на пепелище она прогневала Бога. Подняла к небу руки, крикнула, что было силы: «За что ты, Господи, всё у меня отнял?.. За что?..» и – началась такая гроза, припомнить какую не могли старожилы. Ещё, бывало, она на пепелище в сердцах передразнивала председателя:

- Ве-ечный дом! Ни крысы не возьмут, ни гниение»!.. Взя-ял! Дё-ёготь взял! Паразит, брёвен не дал...

После пожара, что случился из-за замыкания в проводке, жизнь Лили превратилась в гостевую – у одного сына, у другого либо внучки. Эту жизнь она не любила, полноценно жила лишь в воспоминаниях: расхаживала по дому из пропитанных дёгтем шпал – единственному богатству, что питало жизненный дух и давало ощущение свободы, когда она была царицей и владычицей собственных желаний. Садилась во дворе на прохладную, плюшевую зелень и подолгу любовалась слепыми котятами, что тыкались к соскам своей лениво развалившейся на солнцепёке матери; тянула из колодца ведро и выплёскивала по корытам и ямкам воду, в которой плескались утята; на горячем летнем солнце прожаривала всё от моли; перекладывала содержимое шкафов; пропалывала огород; топила холодными зимами печь и готовила в кухне еду.

***

Однажды к дому внучки летним вечером на завалинку к бабе Лили присела соседка. Притронулась, а она – мертва.

На кладбище, где сегодня лежит она по соседству с матерью, сыном, мужем, ей приносят обычно цветы.

- Тут наша Лиля лежит, – крестятся те, что помоложе.

- Не-емочка ты наша ро-одненька! Ны було у тэбэ ныяких „лексічних помилок“, – крестятся «товарки» её возраста.

Старик Цыбуля, одноклассник, не крестится – кладёт один пучок полевых ромашек на могилу жены, второй – на могилу Лили и непременно вздохнёт:

- Эх, Лиля-Лиля, пiйшла б за мЭнэ замiж – усэ б по-другому выйшло.

2008-2018

 

 

 

 



↑  161