Год их жизни (30.09.2015)


Рассказ

 

Б. Пильняк-Вогау

 

I

 

На юг и север, восток и запад, - во все стороны на сотни верст, - шли леса и лежали болота, закутанные, затянутые мхами. Стыли бурые кедры и сосны. Под ними - непролазной чащей заросли: елки, ольшаник, черемуха, можжевельник, низкорослая береза. А на маленьких полянах, среди кустарника, в пластах торфа, обрамленных брусникой и клюквой, во мху лежали «колодцы» - жуткие, с красноватой водой и бездонные.

В сентябре приходили морозы. Снег лежал твердый и синий. Свет поднимался только на три часа; остальное время была ночь. Небо казалось тяжелым, оно низко спускалось над землей. Была тишина; ревели, спариваясь, лоси; в декабре выли волки; остальное время стояла тишина - такая, которая может быть только в пустыне.

На холме у реки стояло село.

Голый, из бурого гранита и белого сланца, наморщенный водою и ветром, шел к реке скат. На берегу лежали неуклюжие, бурые лодки. Река была большой, мрачной, холодной, oщетинившейся сумрачными синевато-черными волнами. Избы бурели от времени; крыши, высокие, выдвинувшиеся вперед, досчатые, покрылись зеленоватым мхом. Окна смотрели слепо. Около сохли сети.

Здесь жили звероловы. Зимой они уходили надолго в тайгу и били там зверя.

 

II

 

Весною разливались реки - широко, свободно и мощно. Шли тяжелые волны, рябя речное тело, и от них расходился влажный, придавленный шум, тревожащий и неспокойный. Стаивали снега. На соснах вырастали смолистые свечи, пахли они крепко. Небо поднималось выше и синело, а в сумерки оно было зеленовато-зыбким и манящим грустью. В тайге, после зимней смерти, творилось первое звериное дело - рождение. И все лесные жители - медведи, волки, лоси, лисицы, песцы, совы, филины - уходили в весеннюю радость рождения. На реке шумно кричали гагары, лебеди, гуси. В сумерки, когда небо становилось зеленым и зыбким, чтобы ночью перейти в атласно-синее и многозвездное, когда стихали гагары и лебеди, засыпая на ночь, и лишь свербили воздух, мягкий и теплый, медведки и коростели, - на обрыве собирались девушки петь о Ладе и водить хороводы. С зимовий приходили из тайги парни и тоже собирались здесь.

Круто падал к реке яр. Внизу шелестела река, а наверху стлалось небо. Притихало все, но чуялось в то же время, как копошится и спешит жизнь. На вершине обрыва, где на граните и сланце рос чахлый мох и придорожные травы, сидели девушки, сбившись в тесную кучу. Были они в ярких платьях, все крепкие и ядреные; пели они грустные и широкие, старинные песни; смотрели куда-то в темнеющую, зеленоватую мглу. Эти неизбытые широкие свои песни девушки пели для парней. А парни стояли темными, взъерошенными силуэтами вокруг девушек, резко всгогатывая и дебоширя, точно так же, как самцы на лесных звериных токах.

У гулянок был свой закон.

Приходили парни и выбирали себе жен, споря за них, и враждовали друг с другом; а девушки были безразличны и во всем подчинялись мужчинам. Парни спорили, всгогатывая, бились, шумели, и тот, кто побеждал, - тот первым выбирал себе жену.

И тогда они, он и она, уходили с гулянок.

 

III

 

Марине было двадцать лет, и она пошла на откос.

Удивительно было сложено ее высокое, немного тяжелое тело с крепкими мышцами и матово-белой кожей. Грудь ее, живот, спина, бедра, ноги очерчивались резко - крепко, упруго и выпукло. Высоко поднималась круглая, широкая грудь. У нее были очень черные тяжелые косы, брови и ресницы. Черны, влажны, с глубокими зрачками были глаза. Щеки ее сизо румянились. А губы, очень красные и большие, казались мягкими, звериными. Ходила она, медленно переставляя высокие, сильные ноги и едва покачивая упругие бедра.

Она тоже ходила на откос к девушкам.

Пели они песни затаенно, зовуще и неизбыто.

Марина забивалась в кучу девушек, откидывалась на спину, закрывала затуманенные глаза и пела. Песня расходилась широкими и светлыми кругами, и в нее, в песню, уходило все. Закрывались истомно глаза. Ныло сладкою болью неизбытое тело. Сжималось зыбко, будто немело, сердце, а от него, по крови, шла немота в руки, в голени, обессиливая их и туманя голову. И Марина вытягивалась страстно, немела вся, уходила в песню и пела; вздрагивала лишь при возбужденных, всгогатывающих голосах парней.

А потом дома, в душной клети, ложилась на свою постель; закидывала руки за голову, отчего высоко поднималась ее грудь; вытягивала ноги; открывала широко темные, туманные глаза; сжимала губы и, снова замирая в весенней томе, лежала так долго.

Марине было двадцать; от рождения росла она, как чертополох на обрыве, - свободно и одиноко - со звероловами, тайгой, обрывом и рекою.

 

IV

 

Демид жил на урочище.

Урочище стояло над рекой так же, как село. Только выше был холм и круче. Близко подвинулась тайга; темно-зеленые, буростволые кедры и сосны протянули лесные свои лапы к самому дому. Далеко было видно неспокойную, темную реку, займища за ней, тайгу, зубчатую и темно-синюю у горизонта, и небо - низкое и тяжелое.

С бревенчатыми стенами, белым некрашеным потолком и полами дом, сделанный из огромных сосен, был завален шкурами медведей, лосей, волков, песца, горностая. Шкуры висели на стенах и лежали на полу. На столах лежали порох, дробь, картечь. В углах были свалены силки, петли, капканы. Висели ружья. Здесь пахло остро и крепко, будто собраны были все запахи тайги. Было две комнаты здесь и кухня.

В одной из комнат посредине стоял стол, самоделковый и большой, и около него низкие козлы, крытые медвежьей шкурой. В этой комнате жил Демид, в другой комнате жил медведь Макар.

Демид лежал на медвежьей постели, долго и неподвижно прислушиваясь к большому своему телу, к тому, как живет оно, как течет в нем крепкая кровь. К нему подходил медведь Макар, клал ему на грудь тяжелые свои лапы и дружелюбно нюхал его тело. Демид шарил у медведя за ухом, и чуялось, что они, человек и зверь, понимают друг друга. В окна глядела тайга.

Был Демид кряжист и широкоплеч, с черными глазами, большими, спокойными и добрыми. Здорово и крепко пахло от него тайгой. Одевался он, - как и все звероловы, - в меха и в грубую, домашней пряжи, белую с красными прожилками, ткань. Ноги его были обуты в высокие, тяжелые сапоги, сшитые из оленьей шкуры, а руки, красные и широкие, покрылись крепкой коркой мозоли.

Макар был молод и, как все молодые звери, - нелеп и глуп. Он ходил вперевалку и часто озорничал: грыз сети и шкуры, ломал силки, слизывал порох. Тогда Демид наказывал Макара – драл его. А Макар переваливался на спину, делал наивные глаза и жалобно повизгивал.

 

V

 

Демид пошел на яр к девушкам, увел Марину с яра к себе на урочище, и Марина стала его женой.

 

VI

 

Летом поспешно и сочно росли буйные, темно-зеленые травы. Днем светило солнце с синего и влажного неба. Ночи были короткие и белые, и тогда казалось, что неба нет совсем: растворялось оно в бледной мгле; все время алели слитые зори - вечерняя и утренняя - и ползли зыбкие туманы над землей. Крепко, поспешно шла жизнь, чуя, что дни ее коротки.

У Демида Марина стала жить в комнате Макара.

Макар был переведен к Демиду.

Макар встретил Марину недружелюбно. Когда он увидел ее в первый раз, он зарычал. Скалясь, ударил ее лапой. Демид за это его высек, и медведь стих. Потом Марина с ним сдружилась.

Днем Демид уходил в тайгу. Марина оставалась одна.

Свою комнату она убрала по-своему, с грубой грацией. Развесила симметрично шкуры и тряпки, расшитые ярко-красным и синим, с петухами и оленями; повесила в углу образ богоматери; обмыла полы; и ее комната, пестрая и все по-прежнему пахнущая тайгой, стала походить на лесную молельню, где лесные люди молятся своим божкам.

Бледно-зеленоватыми сумерками, когда проходила безнебная ночь и лишь кричали в тайге филины, а у реки скрипели медведки, Демид шел к Марине. Марина не умела думать, ее мысли ворочались, как огромные, тяжелые булыжники, - медленно и неуклюже. Она умела чуять, и бледными, безнебными ночами, жаркая, пахнущая телом, разметавшись на своей медвежьей шкуре, принимала и отдавалась Демиду-мужу; и подчинялась ему вся, желая раствориться в нем, в его силе и страсти, избывая свою страсть.

Белые, зыбкие, туманные были ночи. Таежная, ночная стояла тишина. Шли туманы. Ухали филины и лешаки. Утром же красным пожаром горел восход и поднималось большое солнце на влажно-синее небо. Поспешно и сочно росли травы.

Шло лето, проходили дни.

VII

 

В сентябре пошел снег.

Еще с августа заметно стали сжиматься и сереть дни; вырастали большие, черные ночи. Тайга сразу затихла, занемела и стала пустой. Холод заковал льдом реку. Очень длинными были сумерки, и в них снег и лед на реке казался синим. Ночами, спариваясь, ревели лоси. Ревели так громко и так необычно, что становилось жутко и вздрагивали стены.

Осенью Марина забеременела.

Раз ночью, перед рассветом, Марина проснулась. В комнате было душно от натопленных печей и пахло медведем. Чуть начинало светать, и на темных стенах едва заметно синими пятнами светлели рамы окон. Где-то близко около урочища ревел старый лось: по грубому голосу с шипящими нотами можно было узнать, что это старик.

Марина села на своей постели. У нее кружилась голова и ее тошнило. Рядом с ней лежал медведь. Он уже проснулся и глядел на Марину. Его глаза светились тихими зеленоватыми огоньками, будто сквозь щелочки было видно покойное и зыбко-тихое небо весенних сумерок.

Еще раз подступила к горлу тошнота, накатило головокружение, и эти огоньки глаз Макара подсознательно и углубленно переродились в душе Марины в огромную, нестерпимую радость, от которой больно затрепетало тело - беременна. Билось сердце, точно перепел в силках, и накатывало головокружение, зыбкое и туманное, как летние утра.

Марина поднялась с постели, - медвежьей шкуры, - и быстро, нелепо-неуверенными шагами, голая, пошла к Демиду. Демид спал. Она обхватила его голову горячими руками, прижала ее к широкой своей груди.

Серела ночь, и в окна шел синий свет. Лось перестал реветь. В комнате закопошились серые тени. Подошел Макар, вздохнул и положил лапы на постель. Демид свободной рукой взял его за шиворот и, трепля любовно, сказал ему:

- Так-то, Макар Иваныч, домекаешь?

Потом добавил, обращаясь к Марине:

- Как думаешь, - домекает? Маринка!.. Маринка!

Маринка!

Макар лизнул руку Демида и умно, понимающе опустил голову на лапы. Ночь серела, вскоре по снегу пошли лиловые полосы, зашли в дом. Красное, круглое, далекое поднялось солнце. Под обрывом лежали синие льды реки, за нею рубчато поднималась тайга.

В этот день Демид не пошел в тайгу, как и много еще дней после этого.

VIII

 

Пришла, пошла, проходила зима.

Снег лежал глубокими пластами, был он синим - днем и ночью - и лиловым при коротких закатах и восходах. Солнце, бледное и немощное, едва восходя над горизонтом, поднималось на три часа, казалось далеким и чужим. Остальное время была ночь. Ночами зыбкими стрелами лучилось северное сияние. Мороз стоял молочно-белым туманом, нацепливающим всюду иней. Была тишина пустыни, которая говорила о смерти.

У Марины изменились глаза. Были раньше они затуманенно-темными и пьяными, теперь стали удивительно ясными, спокойно-радостными, прямыми и тихими, и целомудренная стыдливость появилась в них. У нее стали шире бедра и увеличился живот, и это давало ей некую новую грацию, неповоротливо-мягкую и тяжелую, и опять - целомудренность.

Марина мало двигалась, сидя в своей комнате, похожей на лесную молельню, где молятся божкам. Днями справляла она несложное свое хозяйство: топила печь, варила мясо и рыбу, сдирала шкуры с убитых Демидом зверей, чистила свое урочище. Вечерами - они были длинны - она сучила на веретене основу и на стане ткала полотно; шила для своего ребенка. И когда шила, думала о ребенке, пела и улыбалась тихо.

Марина думала о ребенке, неизбытая, крепкая, всеобъемлющая радость полонила ее тело. Билось сердце и еще сильнее подступала радость. А о том, что она, Марина, родит и будет страдать, не было мыслей.

Демид лиловыми рассветами, когда стояла на юго-западе круглая луна, уходил в тайгу на лыжах с винтовкой и финским ножом. Под соснами и кедрами, вычерченными твердыми и тяжелыми узорами снега, теснились колючие елки, можжуха, ольшаник. Стояла тишина, задавленная снегом. В мертвых беззвучных снегах шел Демид от капкана к капкану, от силка к силку, глушил зверя. Стрелял, и долго в безмолвии плясало эхо. Выслеживал лосей и волчьи стаи. Спускался к реке, караулил бобров, ловил в полыньях очумелую рыбу, ставил верши. Было кругом все, что знал всегда. Медленно меркнуло красное солнце и начинали лучиться зыбкие стрелы сияния.

Вечером на урочище, стоя, разрезал рыбу и мясо, вешал морозиться, кидал куски медведю, сам ел, мылся ледяною водой и, большой, кряжистый, садился около Марины, широко расставив сильные ноги и тяжело опустив на колени руки, от него тесно становилось в комнате. Он улыбался спокойно и добродушно.

Горела лампа. За стенами были снега, тишина и мороз. Подходил Макар и шебаршил на полу. В комнате, похожей на молельню, становилось уютно и спокойно-радостно. Трескались в морозе стены, в промерзшие окна смотрел мрак. Висели на стенах полотенца, шитые красным и синим, оленями и петухами. Потом Демид поднимался со своей скамьи, нежно и крепко брал Марину на руки и относил на постель. Тухла лампа, и во мраке тихо теплились глаза Макара.

Макар за зиму вырос и стал таким, какими бывают взрослые медведи: сумрачно-серьезным, тяжелым и неуклюже-ловким. Была у него очень широкая, лобастая морда с сумрачно-добродушными глазами.

IX

С последних дней декабря, с Снежного праздника, когда выли волки, Марина почувствовала, как у неё под сердцем задвигался ребенок. Он двигался внутри нежно и так мягко, точно гладилось тело поручней из гагачьего пуха. Марина полонилась радостью, чуяла только того маленького, кто был внутри нее, кто изнутри взял ее крепко, и говорила Демиду бесстыдные, бессвязные слова.

По рассветам там, внутри, двигался ребенок. Марина прижимала руки - удивительно нежно - к животу своему, гладила его заботливо и пела колыбельные песни о том, чтобы из ее сына вышел охотник, который убил бы на своем веку триста и тысячу оленей, триста и тысячу медведей, триста и еще триста горностаев и взял бы в жены первую на селе красавицу. А внутри нее, едва заметно, чрезмерно мягко, двигался ребенок.

За домом же, за урочищем были в это время туманный мороз, ночь и тишина, говорящие о смерти, и лишь иногда начинали выть волки, подходили к урочищу, садились на задние лапы и выли в небо долго и нудно.

 

X

 

Весною Марина родила.

Весною всполошились и разлились широко реки, зарябились сумрачными, щетинящимися свинцовыми волнами, берега облепили белыми стаями лебеди, гуси, гагары. В тайге пошла жизнь. Там начинались звериные рождения, лес настороженно гудел шумами медведей, лосей, волков, песцов, филинов, глухарей. Зацвели буйные темно-зеленые травы. Сжались ночи и выросли дни. Лиловыми и широкими были зори. Сумерки были бледно-зелеными и зыбкими, и в них на яру у реки девушки пели о Ладе. Утренними зорями поднималось большое солнце на влажно-синее небо, чтобы много весенних часов проходить свой небесный путь. Пришел весенний праздник, когда, по легенде, улыбается солнце, люди меняются красными яйцами, символами солнца.

В этот день Марина родила.

Роды начались днем. Весеннее, большое и радостное солнце шло в окно и обильными снопами ложилось на стены и на пол, покрытому шкурами.

Марина помнила только, что была звериная боль, корчащая и рвущая тело. Она лежала на медвежьей своей постели, в окна светило солнце - это она помнила. Помнила, что лучи его легли на стену и на пол так, как показывали они полдень, затем отодвинулись налево, на полчаса, на час. Потом все ушло в боль, в корчащие судороги живота.

Когда Марина опомнилась, были уже сумерки, зеленые и тихие. В ногах, весь в крови, лежал красный ребенок и плакал. Около стоял медведь и особенно понимающе и строго смотрел добродушно-сумрачными своими глазами.

В это время пришел Демид, он оборвал пуповину, обмыл ребенка и положил Марину, как следует. Он дал ей ее ребенка - удивительны были ее глаза. На руках у Марины был маленький, красный человечек, который беспричинно плакал. Боли уже не было.

 

XI

 

В эту ночь ушел от Демида медведь, ушел в тайгу, чтобы искать себе пару.

Ушел медведь поздно ночью, выломив дверь. У горизонта легла едва заметная полоса восхода. Где-то далеко девушки пели о Ладе. На обрыве из бурого гранита и белого сланца тесною кучею сидели девушки, пели, и около них темными, взъерошенным силуэтами стояли парни, вернувшиеся с зимовий из тайги.



↑  1414